Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 35)

— Соль и перец не помогают?

— Нет. Мне нужен конкретный химический агент, глутаминовая кислота. А точнее, ее соль — глутамат натрия. — Лев взял листок бумаги и начал быстро рисовать схему. — Его можно получить гидролизом пшеничного глютена… или, на худой конец, из свекловичной патоки. Задача — сделать так, чтобы похлебка с картофельными очистками пахла для мозга мясом. Чтобы больные хотели ее есть.

Баженов взял листок, в его глазах загорелся знакомый Льву огонек научного азарта.

— Глутамат… Интересно. Рецепторы на языке… Обмануть их. Да, это возможно, я посмотрю что можно сделать.

— И последнее, — Лев достал из ящика стола другой рисунок — эскиз грибницы вешенки. — Белок. Его критически не хватает. Эти грибы растут на опилках, быстро, почти без ухода. Не нужно его собирать, как говорит нам наркомздрав. Мы может организовать систему выращивания грибов по всему союзу. Организуй опытную плантацию на свободных площадях на одиннадцатом этаже. Это не антибиотик, но это еда. Белковый десант в нашем тылу.

Через неделю Лев и Баженов стояли в столовой «Ковчега». Повар, огромный, дородный мужчина по имени Степан, ранее работавший в ресторане «Астория», с опаской взял маленькую баночку с белым порошком, который вручил ему Миша.

— Это что же, по-вашему, соль какая-то волшебная? — буркнул он, но щепотку порошка все же бросил в котел с варевой из капусты и перловки.

Через минуту он попробовал ложку. Его лицо, обычно хмурое, изменилось странным образом. Он замер, потом попробовал еще раз.

— Степан, что такое? — спросил Лев.

Повар медленно поставил ложку. В его глазах стояла неподдельная влага.

— Лев Борисович… Да это же… — его голос дрогнул. — Как будто курицу туда положили. Настоящую, с бульоном… Я не понимаю… Это же черт знает что! Но… вкусно, очень вкусно.

Это была маленькая, но осязаемая победа. Победа над пресностью, над отвращением, над одной из множества линий обороны, которую выстраивала смерть.

Тишина в кабинете была звенящей. Лев сидел, уставившись в сводки, но цифры расплывались перед глазами в мутные пятна. Усталость была тяжелой, свинцовой, накапливающейся неделями. Он чувствовал себя сапером, который разминирует бесконечное минное поле, зная, что следующий шаг может стать последним.

Дверь тихо открылась, вошла Катя с двумя кружками в руках. Пахло настоящим, крепким кофе.

— Пей, — просто сказала она, ставя кружку перед ним. — Или ты снова планируешь ночевать здесь, как в прошлый раз?

Лев с благодарностью взял кружку, почувствовав жар через фарфор.

— Спасибо Катюш. Нет, сегодня пойду домой. Просто… нужно было это все переварить. — он махнул рукой на бумаги. — Мы воюем с бактериями, с голодом, с системой… Иногда кажется, что следующее на очереди — законы физики. И они точно окажутся сильнее.

Катя села напротив, обхватив свою кружку руками. Ее лицо было худым, осунувшимся, но взгляд оставался ясным и твердым.

— А с кем ты хотел воевать? С ними и воюем. И пока мы воюем, Андрей спит в своей комнате. И тысячи таких же, как он, где-то тоже спят. Пусть не здесь, в тепле, а в подвалах, но спят. А не лежат в мерзлой земле. Мы воюем именно за это, за право на сон и на будущее.

Он посмотрел на нее, и его сердце сжалось от странной смеси боли и нежности. Она всегда умела найти самые простые слова для самых сложных вещей.

— Ты права, всегда права. — он сделал глоток чая. Горечь взбодрила. — Как ты сама? Спишь хоть иногда?

Она пожала плечами, и в этом жесте была вся ее усталость.

— Как все, урывками. Знаешь, я ему пишу, Лёше. Письма в никуда, в пустоту. Не знаю даже, доходят ли. Просто… описываю, как Андрей подрос, как Миша с Дашей возятся с Матвеем, как наш «огород» с грибами на одиннадцатом этаже пошел в рост… Чтобы не сойти с ума. Чтобы чувствовать, что он где-то там… есть.

Лев молча протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Это был жест, более красноречивый, чем любые слова. Они сидели так несколько минут, два острова тишины и понимания в бушующем океане войны. Простые слова, простой жест, но именно они и держали их на плаву, не давая сорваться в отчаяние. И пусть со стороны могло казаться что они отдалились за прошедший год, на деле же, каждый из них чувствовал глубокую связь.

— Пойдем домой, — тихо сказала Катя. — Андрей спрашивал сегодня, когда папа придет. Он нарисовал тебе новый корабль.

Лев кивнул, с трудом поднимаясь из-за стола. Да, пора домой, завтра снова будет битва.

Холодный октябрьский ветер ворвался вместе с носилками в приемное отделение. Санитары, срывая голоса, кричали: «Тяжелого! Срочно в операционную!». Но не это привлекло всеобщее внимание. На носилках лежал человек в серой, пропитанной грязью и кровью форме, резко контрастирующей с привычной советской. Гауптман вермахта, немец.

Льва, которого вызвали на сортировку, будто ударило током. Рядом, как тень, возник Громов.

— Ранен в живот, — без эмоций констатировал старший майор. — Пулевое ранение, был стабилизирован в полевом госпитале. Его рота была захвачена нашими разведчиками. Он единственный выживший. И он ценен, очень. Приказ с самого верха — спасти любой ценой. Он знает дислокацию штаба и планы на ближайшую операцию.

В этот момент в отделение вошел Сергей Сергеевич Юдин. Его взгляд упал на носилки, и лицо, обычно выражавшее лишь профессиональную сосредоточенность, исказилось гримасой чистого, неподдельного отвращения.

— Нет, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. — Я не буду. Пусть один из молодых оперирует, или пусть сдохнет. Я не притронусь к этой фашистской мрази. Я, Сергей Юдин, не для того спасал тысячи наших бойцов, чтобы сейчас возиться с тем, кто отдавал приказы их расстреливать.

Громов повернулся к нему, и его голос стал низким, опасным.

— Сергей Сергеевич, вы не поняли. Его смерть это провал операции, за которую уже отдали жизни двенадцать наших разведчиков, он знает многое. Его показания могут спасти множество жизней.

— А я спасаю жизни! — вспыхнул Юдин. — Конкретные жизни! А вы предлагаете мне спасать того, кто эти жизни уничтожает! Нет, Иван Петрович. Это уже не медицина, это цирк.

Лев стоял, сжимая кулаки. Внутри него все кричало. Голос Ивана Горькова, циничного врача из будущего, шептал: «Он всего лишь пациент. Диагноз — перитонит. Этиология не имеет значения». Голос Льва Борисова, мужа Кати, отца Андрея, кричал: «Это тот, кто бомбит наши города, кто убивает таких, как Леша». Но был и третий голос — голос хирурга. Хирурга, давшего клятву.

— Я сделаю это, — тихо, но четко произнес Лев.

Юдин и Громов обернулись к нему.

— Ты с ума сошел, Лев! — в голосе Юдина прозвучало неподдельное изумление.

— Я не палач и не следователь, Сергей Сергеевич! — резко парировал Лев, глядя на Юдина. — Я понимаю необходимость в разведданных, но я в первую очередь врач. И мой долг спасти жизнь, которая находится на моем операционном столе. Всю остальное оставьте при себе.

Он не стал ждать ответа, развернулся и пошел в опер-блок.

В операционной царила ледяная атмосфера. Немецкий офицер, молодой, с аристократичными, заострившимися от боли чертами лица, лежал на столе. Его глаза были открыты, в них читался не страх, а какое-то отрешенное недоумение. Ассистировал Льву молодой врач Петров — бледный, испуганный. Юдин стоял в углу, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он не ушел, но и не приближался.

Операция прошла в гробовом молчании, нарушаемом лишь щелчками инструментов и сдержанными командами Льва. Он работал с холодной, безразличной точностью. Вскрыл брюшную полость, эвакуировал гной, ушил. Руки делали свое дело, а сам он парил где-то под потолком, наблюдая за со стороны за этим странным, почти кощунственным действом — спасением врага.

Когда последний шов был наложен, Лев отступил от стола.

— Все. Теперь дело за антибиотиками и его организмом, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он вышел из операционной, не глядя ни на Юдина, ни на Петрова.

В коридоре он прислонился к прохладной стене, чувствуя, как его всего трясет от нервного напряжения и глухой, безысходной ярости. Он только что спас человека. И чувствовал себя от этого грязно.

Глубокой ночью, возвращаясь с экстренного консилиума на втором этаже, Лев услышал доносящиеся из-за двери в подсобку у подвала странные звуки. Не крики и не голоса, а глухие, методичные удары, перемежающиеся сдавленным, животным рычанием.

Он толкнул дверь. Помещение, где хранилась тара и упаковочные материалы, было освещено одной тусклой лампочкой. В центре, окруженный осколками дерева и смятыми ящиками, стоял Алексей Алексеевич Артемьев. Его форменный китель был сброшен на пол, рубашка промокла от пота. Он с невероятной, бешеной силой молотил по остаткам деревянного ящика, превращая его в щепки. Его лицо, всегда бесстрастное и холодное, было искажено такой болью и яростью, что Лев на секунду замер в нерешительности.

— Алексей Алексеевич? — тихо окликнул он.

Артемьев замер, словно застыл в воздухе. Он медленно повернулся. Его глаза были красными, в них не осталось ничего человеческого — только первобытная, звериная боль.

— Борисов… — его голос был хриплым, сорванным. — Уходи отсюда.

— Что случилось? — Лев не уходил, оставаясь в дверях.

Артемьев с силой пнул кусок ящика. Он с грохотом ударился о стену.