Андрей Корбут – Тиль Гаримму (страница 8)
— Кто здесь?!
Сначала я не разглядел его. И только когда он шагнул ко мне, я узнал десятника, забравшего моих родителей. Прошло три года — но это лицо все еще стояло у меня перед глазами, наверное, не было дня, чтобы я не думал о его смерти. А он и не вспомнил меня.
— Кто ты? — в его голосе слышалось удивление.
Я был спокоен как никогда, хотя мое сердце так и рвалось из груди.
— Однажды я пытался тебя убить.
— Вот еще новость! Ты и представить себе не можешь, сколько человек хотели меня убить.
— Тогда вспомни учителя Атру.
— Атра?.. Учитель?.. Так ты его сын? Тот самый мальчишка...
Мне показалось, что он смеется надо мной. Рука слилась с мечом в одно целое. Я был уверен в себе, уверен, что месть будет желанной, а смерть — расплатой.
— Ты вырос, — спокойно сказал десятник. — Так ты пришел убить меня?
Он не боится — вдруг понял я, решительно делая к нему первый шаг, второй и третий. Но тут из дома выбежала девочка лет восьми, так странно похожая на Элишву, с ее волосами, с той же застенчивой улыбкой и даже голосом:
— Папа, ты скоро?
Все это было так неожиданно, что я замер… Опустил оружие.
Десятник заслонил собой дочь и сказал совсем тихо:
— Уходи, однажды я пощадил тебя. Второго раза не будет.
Я пребывал в нерешительности. Во мне не было жалости к десятнику, но убить его при дочери… Я невольно нашел взглядом дядю Ариэ, все это время стоявшего за спиной моего кровного врага. А тот понял, куда я смотрю, и обернулся.
Тогда я впервые увидел, каким дядя Ариэ может быть в схватке. Как быстро он двигался, как мгновенно покинул свое укрытие. Он и сделал-то всего один выпад мечом, ударил им десятника в самое сердце, а затем просто толкнул застывшее тело рукой, словно расчищая себе дорогу.
Хозяин дома с шумом и грохотом рухнул на спину, на скамейку, опрокидывая и разбивая ковш с водой.
— Папаааааааа! — закричала дочь.
Я совершенно растерялся. Кто-то уже бежал из дома на помощь. С улицы послышались голоса, залаяли собаки. Тарабанили в калитку. Я оглянулся, потом посмотрел назад, на дверной проем, увидел, как дядя Ариэ убивает женщину, выбежавшую во двор, и лежащее на ступеньках безжизненное тело ребенка.
— Уходим, — сказал мой учитель.
По лестнице, на крышу дома, с него на забор, по нему в соседний двор, который выходит на другую улицу, где тихо, где нас не ищут...
Дядя Ариэ заговорил со мной только когда мы подъезжали к дому:
— Ты никогда не спрашивал себя, почему ассирийцы не знают пощады, когда встречают сопротивление? Разве пропалывая огород ты не пытаешься уничтожить все сорняки с корнем, от мала до велика?.. Никогда не останавливайся на полпути. Всегда помни о своем брате, сестре, о том, кто придет за ними, чтобы ответить на твой удар…
— Она была ребенком, — прошептал я.
Кажется, он не услышал меня.
7
Весна 685 г. до н. э.
За десять дней до падения Тиль-Гаримму.
Хаттуса
Прибежавший от Манаса мальчик-прислужник говорил сбивчиво и быстро:
— Там, там, меня послал хозяин, там такое, там все в щепки разнесли, кровь повсюду, все орут, бегают, за тобой прислали, надо туда скорее…
Ашшуррисау оглянулся на своего помощника из племени мушков, торгующего в лавке.
— Что скажешь, Трасий? Думаешь, стоит мне идти? Или отправиться на боковую? Отчего меня всегда клонит ко сну на заходе солнца?
— Моя бабушка говорила, что сон в это время вреден для здоровья.
— Неужели? — усмехнулся Ашшуррисау. — Что ж, тогда придется посетить моего друга Манаса.
Впрочем, на этот раз сириец шел не спеша, останавливался у каждого прилавка, чтобы прицениться к товару, перекинуться парой слов с торговцами, подолгу отдыхал в тени деревьев, часто пил пиво из бурдюка, предусмотрительно взятого у Трасия. Присланный за ним мальчик то забегал вперед, то возвращался, вздыхал, ходил кругами с понурой головой и все время повторял: «Хозяин мне строго-настрого приказал поторопиться».
Первое, что увидел Ашшуррисау, переступив порог постоялого двора, — сидящего на земле у забора и истекающего кровью Манаса. Настала пора изобразить самое искренне участие. Торговец бросился к нему, как к родному, не уставая приговаривать:
— Кто это, кто это сделал?
— Как будто ты не знаешь кто! — корчась от боли, с трудом произнес Манас. — Кого должен был избить этот ревнивец? Меня — или этого киммерийца?
— Ты-то тут причем?
— Я тоже так полагал.
У хозяина был свернут набок нос и выбито несколько зубов, однако наибольшую опасность представляла рваная рана предплечья, откуда обильно сочилась кровь. Мальчик-прислужник принес бинты, снадобья и мази.
— Чем это он тебя? На кинжал не похоже, — перевязывая руку, спросил Ашшуррисау.
— Это я сам — налетел на сук, когда этот негодяй дал мне под дых. Кинжал он обнажил, когда отправился за киммерийцем.
— Он еще здесь?
— Киммериец или твой юный друг?
— Он мне не друг. Я просто сказал ему, что Ракель взялась за старое.
— Да уж… Ревнивец успел смыться; забрал Ракель и смылся. А киммериец, наверное, подыхает в комнате. Мне только его трупа здесь не хватает. Ты понимаешь, чем мне это грозит? Да киммерийцы сожгут мой дом!
— Не дрожи раньше времени.
Покончив с хозяином постоялого двора, Ашшуррисау пошел наверх, на второй этаж. Здесь было почти два десятка комнат. Встревоженные постояльцы поспешили либо запереться, либо оставить свое пристанище и сбежать на время в город.
В двенадцатой комнате, где дверь была распахнута настежь, сириец нашел сидящего на кровати Эрика, который держался рукой за правый бок.
— Ты? — удивился царский конюший. — Сами боги послали тебя.
— Что случилось? — присаживаясь рядом с ним, спросил Ашшуррисау. — Дай-ка посмотреть, насколько все серьезно.
— Жить буду.
— По-моему ты слишком самонадеян, — усомнился в его словах сириец, — ты потерял много крови.
— Разве это много, — усмехнулся Эрик, — однажды мне едва не отсекли руку по локоть, вот когда было много крови.
«Ахаз перестарался», — размышлял, занявшись раной, Ашшуррисау. Он был неплохим лекарем и понимал, что землистый оттенок кожи и обильный пот — плохие вестники. Если не остановить внутреннее кровотечение, киммериец не доживет до вечера.
«А он нужен мне живым, только живым, иначе какой с него прок».
Так что ему тоже пришлось попотеть, спасая Эрика: сначала остановить кровь и вычистить рану, затем срезать огрубевшую плоть и взять в руки иглу с ниткой. Шов получился аккуратный, и Ашшуррисау не без удовольствия подумал, что он действительно неплохой лекарь.
Эрик, ни на мгновение не терявший сознание, упорный и сильный, благодарно посмотрел на сирийца и сказал о том же:
— Всегда тобой восхищался. Есть что-то, чего ты не умеешь?
— Ты не поверишь, я никогда не брал в руки меча. Что там скрывать, кинжалом, который висит у меня на поясе, я пользуюсь только когда сижу за столом. Тебе надо поспать, набраться сил. Отдыхай.
Ашшуррисау не стал прощаться с Манасом (тем более что услышал его храп из комнаты на первом этаже), объяснил мальчику-прислужнику, когда и как следует поменять повязки хозяину и раненому постояльцу, и покинул постоялый двор.
Уже стемнело. Повсюду зажигались факелы и светильники. Повеяло ночной прохладой, город оживал и роился, как растревоженный улей. Ашшуррисау любил эти часы: пустые улицы его пугали и нагоняли тоску. Ему нигде не приходилось жить больше двух-трех лет, в свои тридцать пять он успел побывать в