Андрей Корбут – Тиль Гаримму (страница 13)
Послушались. Я вздохнул полной грудью и огляделся. Шем-Тов был уже здесь, его привязывали веревками к деревянной колоде. Он тихо плакал, слезы текли по щекам, а голова и тело тряслись в ознобе: страшно.
Мне тоже…
Помещение пять на десять
Я один знал о потайной двери за выступом стены в ближнем ко мне углу, но сначала надо было освободиться от веревок. На ногах и на руках оказался обыкновенный прямой узел, таким пользуются и египтяне, и финикийцы: два полуузла, последовательно завязанные один над другим в разные стороны. Четыре конца. Найти первый коренной, второй ходовой, и развести в разные стороны…
Крик боли, нервов и отчаяния взорвал мой мозг, как если бы сосуд с запаянной ртутью опустили в ледяную купель. Это был Шем-Тов. Ему сделали надрез скальпелем вдоль голени и щипцами ухватились за края кожи, чтобы снять ее, как одежду, сначала с одной ноги, затем с другой. Потом поднимутся выше…
Не думай об этом, принялся уговаривать я себя. Надо найти, за что зацепиться. За второй конец можно попытаться ухватиться зубами. Пока тюремщики наслаждались зрелищем чужих мучений, я сумел освободить руки. С ногами после этого разобрался в два счета.
Я перебрался в угол. Спрятался за выступом.
На плане дворца был помечен не только потайной ход, но также шифр, обозначающий способ, чтобы его открыть: три — пять — двенадцать — четыре. Поди узнай, что это такое.
— Где писец?! — заставил меня содрогнуться знакомый голос.
Это был Омри.
Третий ряд, пятый кирпич…. Что такое двенадцать и четыре?
А что если все наоборот: третий кирпич в пятом ряду… Что такое двенадцать и четыре?
Они приближались, искали меня...
Я восстановил в памяти весь план дворца, все подписи и шифры: третье число всегда было либо шесть, либо двенадцать…. Циферблат?
Третий ряд, пятый кирпич, и четвертый кирпич на двенадцать часов.
Не получилось. Запечатанная дверь не открылась.
— Вот он! — закричали сзади.
Не оглядывайся, на это нет времени.
Я нажал наудачу, на пятый и четвертый кирпичи одновременно.
Оба камня с натугой вошли внутрь; стена сдвинулась в сторону, стоило мне лишь немного надавить на нее. Я рухнул в открывшуюся щель и едва успел перевести рычаг в обратное положение.
Я не сразу поверил, что спасен. Вокруг был кромешный мрак. За стеной раздавались приглушенная ругань и простукивание кирпичей. Пытайтесь.
Потом я понял, что это только полдела. Мои тюремщики либо уже знают, кто я такой, либо вот-вот узнают: сколько времени может продержаться человек, когда с него живьем сдирают кожу? Снова обращаюсь к плану, роюсь в закоулках памяти; придется идти вслепую.
По прямой от входа — десять саженей, или тридцать с небольшим шагов. Поворот направо — сто шагов. Двадцать пять ступенек вверх. Двести шагов по прямой…
Я блуждал почти час, пока не добрался до зала с колоннами и бассейном, где Хошаба наставлял меня, перед тем как отправить к Шем-Тову. Последняя преграда — витая бронзовая решетка, спрятанная за зимней оранжереей; решетку пришлось вынимать из пазов, а потом ставить на место.
Я выбрался из кустов сирени, прислушался к голосам и шорохам. В соседней комнате разговаривали. Два голоса: один — чужой, отрывистый и недовольный, второй — очень хорошо мне знакомый. Омри. Он уже здесь.
Меня охватила паника. Я попятился, наткнулся на колонну, обошел ее вокруг и едва не упал, споткнувшись о чью-то руку. На полу лежал разрубленный поперек туловища десятник Нахшон.
Он умирал, жадно хватая ртом воздух, захлебываясь собственной кровью…
11
Весна 685 г. до н. э.
За семь дней до падения Тиль-Гаримму.
Хаттуса
Три дня, с раннего утра до позднего вечера, вожди и старейшины киммерийцев прибывали в стан Теушпы. О цели сбора не говорили до последнего, и пока ждали всех, делились новостями, заключали между собой торговые сделки, обсуждали союзы — брачные и военные, спорили о том, можно ли доверять фригийцам, хвастали добычей из лидийских походов, своими женами, сыновьями, дочерьми, количеством скота, рабов и богатыми пастбищами. Все хвалили мудрость царя, приведшего их сюда, верили в его прозорливость, желали долгих лет… Пировали по ночам — много и жадно ели, воздавая должное искусству царского повара, без устали пили неразбавленное вино, не пьянея, не теряя головы; отсыпались в дневное время.
Царь Теушпа, чье имя наводило на врагов страх, могучий седовласый старец с орлиным взором, был радушен, принимал гостей в огромном шатре, наполненном благовониями, чтобы отпугнуть многочисленных комаров и прочий гнус, восседая на широком покрытом позолотой троне среди мягких подушек, новые лица встречал доброй улыбкой, старых знакомых — легким наклоном головы. Он знал всех поименно, слышал об их вражде, помнил о затаенных обидах, видел разброд и недовольство и своим присутствием старался всех примирить хотя бы на время. Но на второй день, ближе к вечеру, его скрутила боль в животе, режущая, не прекращающаяся, изнуряющая. Он послал за своим лекарем и, пытаясь заглушить боль, стал пить больше вина. Однако от этого стало только хуже. Стало тошнить, но вырвав в предусмотрительно подставленную чашу, Теушпа оглушительно расхохотался, чтобы не дать подданным усомниться в здоровье хозяина.
— Вина! Больше вина! — сипло прокричал царь, вскакивая с трона. — Да чтобы потом ни капли его не осталось в вашем чреве! Нас ждет хорошая драка! И тогда нам понадобятся трезвые головы!
— Больше вина! — хором откликнулись киммерийские вожди, хватая обеими руками амфоры и опустошая их до дна.
Теушпа, воспользовавшись всеобщим весельем, выскользнул незаметно из шатра и тут же упал на руки слугам. Едва живого его отнесли в личные покои. Положили на высокую кровать с мягким матрацем.
Царь был бледен, его бил озноб, а лоб покрыла испарина. Не различая тех, кто стоял рядом с ним, то впадая в полузабытье, то пытаясь приподняться на ложе, он лишь выкрикивал грязные ругательства или хрипел.
Появился Балдберт, побратим царя и его первый советник, точь в точь бурый медведь, такой же косматый, огромный и страшный, сверкнул черными очами, зарычал:
— Да вы отравили его!
— Мой господин, помилуй, как это возможно! — всполошился царский кравчий. — Я пробую каждое блюдо, пью из каждой амфоры…
Высокий худощавый жрец по имени Ролан покачал головой:
— Сегодня царь ел с общего стола. Нет, такое с ним уже случалось. Весной. Едва выходили. Потом месяц отпаивали молоком. Балдберт тогда был в дальнем походе, оттого и не помнит.
— Лекаря! Почему нет лекаря?
Слуги, посланные за ним, вернулись с пустыми руками, упали ниц перед разгневанным Балдбертом и, дрожа от страха за свои жизни, доложили:
— Его нигде нет. Еще вчера куда-то выехал и до сих пор не вернулся.
— Так привезите другого! Из Хаттусы!
— Я не доверю этому шарлатану даже жизни своего раба, — воспрепятствовал этому Ролан и напомнил, как однажды местный придворный лекарь лечил своего господина и долго не мог справиться с обыкновенной простудой. Жрец был убедителен, и побратим царя в конце концов с ним согласился.
— Хорошо. Тогда пошлем гонца в стойбище к Эрику Однорукому?
— Отправляйте, — закивал Ролан. — Берите нескольких коней, но чтобы к утру он был здесь.
— Долго, — осмелился подать голос царский конюший. — Даже если они успеют к утру, это долго. Я знаю хорошего лекаря. И, главное, я доставлю его так быстро, что вы и оглянуться не успеете.
— О ком ты говоришь? — не поверил ему Балдберт.
— Торговец пряностями Ашшуррисау.
— Так он торговец или лекарь? — нахмурился Ролан.
— Как лекарь он не раз спасал мне жизнь. В его роду все были лекарями, а торговцем он стал, потому что это куда прибыльнее.
Балдберт спросил, может ли конюший за него поручиться.
— Я давно его знаю. Он женат на дочери царского кузнеца Магнуса.
— Да, я тоже о нем слышал, — подтвердил слова Эрика царский кравчий. — Мой повар только у него пряности и закупает.
Точку в споре поставил Ролан:
— Отправляйте гонца к Эрику Однорукому, а пока везите сюда торговца.
Меньше чем за час царский конюший доставил Ашшуррисау в царский стан. Торговец приехал со своими снадобьями, напоил ими царя, унял боль, дал уснуть, велел не тревожить. К утру, когда гонец вернулся с лекарем от Эрика Однорукого, Теушпа уже проснулся, был свеж и бодр, смеялся над своим ночным припадком, отказался от лекарей, приказал принести побольше еды и вина.
Повинуясь приказу, киммерийский лекарь попятился к выходу из шатра. Ашшуррисау, в отличие от него, не сдвинулся с места, чем вызвал недовольство царя.
— Ты хочешь получить награду? — усмехнулся Теушпа. — Ступай, я не забуду о тебе.
— Нет, мой повелитель. Мне не нужна награда. Но я хотел попросить твоих слуг вернуть мой кинжал: его отняли у меня, как только я вошел к тебе.
— Вернуть сейчас? Зачем? Ты же не собираешься убить меня на глазах у моих стражников? — у царя было хорошее настроение.
— Почему бы нет. Если я перережу моему повелителю горло, это принесет ему меньше мучений, чем еда и вино, которые ты велел принести.