Андрей Корбут – Ниневия (страница 11)

— Которому ты… покровительствуешь?

— Ему покровительствую не я, а Гульят.

— Вот как?. . И почему же?

— Хотел бы я знать! Но сейчас разговор не об этом. Аракел, племянник Ашшур-дур-пании, сумел познакомиться с сестрой писца и, кажется, успел вскружить ей голову.

— А не может быть… что Гульят… покровительствует Мар-Зайе… из-за его сестры?

— Нет. Это исключено. Потому что Гульят вот уже три месяца обхаживает Набу-дини-эпиша, хочет жениться на его дочери Маре.

Женщины на празднике держались обособленно, сбивались в кучку, вели себя скромно, сторонились горластых мужчин, опасаясь их пьяных речей и дерзких взглядов. Элишва и Мара тоже были здесь, и даже сидели неподалеку от жрецов, говорили о нарядах, украшениях и мужчинах.

Обеим девушкам было по шестнадцать. Познакомились они совсем недавно, перед походом на Тиль-Гаримму, но, как это часто бывает, и в силу юного возраста, и одинакового положения в обществе, и даже того, что одна была дурнушкой, а вторая красавицей, они быстро сошлись и подружились.

— Я думала, они подерутся из-за меня, — тихонько рассмеялась дочь наместника, рассказывая о том, как в доме ее отца объявились Ашшур-ахи-кар и Ишди-Харран.

Если Элишва выглядела неоперившимся птенцом, то Мара давно слыла первой невестой в Ниневии и, сама того не ведая, нередко была причиной ссор между Арад-бел-итом и Хавой.

— На многие твои неразумные шаги я смотрю сквозь пальцы, — хорошо зная дочь, старался предупредить нежелательные для себя события отец. — Но клянусь всеми богами, на следующий день после того, как Мара заболеет, упадет с коня, поперхнется косточкой… ты выйдешь замуж за самого бедного принца, о котором никто никогда не слышал. И уедешь так далеко, что имя твое забудется даже раньше, чем истлеют останки твоей соперницы.

Хава, которая слушалась, боялась и уважала своего отца, спешила заверить, что она никогда не пойдет против его воли. И вполне искренне удивлялась, откуда взялись подобные мысли.

— Мара? Эта серая мышка? Как ты мог подумать, что я стану кого-то к ней ревновать.

Она лукавила. На пирах Хава нередко посматривала в сторону соперницы, видела, как вьются вокруг нее молодые сановники, слышала их восторженные речи, предназначенные для ее маленьких ушей: и «чарующая улыбка», и «тонкий стан», и «грудь, словно гроздья винограда»; слышала — и приходила в ярость. Мару спасало только то, что она была полной противоположностью принцессе и редко покидала отчий дом.

Между тем с того самого дня, как во дворец наместника вошел командир царского полка, сердце бедной девушки не знало покоя.

— Ты бы видела, как он на меня смотрел! Как будто всю жизнь был в меня влюблен! — по-доброму хвастала Мара перед подругой, мечтательно закатывая глаза.

— Вот так? — спросила Элишва, старательно изображая томный влюбленный взгляд.

Ее мастерства хватило ненадолго — она прыснула со смеху, а потом и вовсе рассмеялась, да так, что Маре пришлось ее ущипнуть, чтобы привести в чувство.

— Вот не буду тебе ничего рассказывать, — сказала она без обиды и жеманства.

— Ладно, ладно, прости, Думаешь, он к тебе посватается?

— Не знаю, — нахмурилась Мара, — в последнее время к нам зачастил туртан Гульят, и отцу он, кажется, нравится куда больше, чем Ашшур-ахи-кар или Ишди-Харран.

— Постой-ка, а разве твой отец не выставил Ишди-Харрана за ворота?

Мара перешла на шепот:

— Я его боюсь. Когда думаю о нем — как будто вижу перед собой шеду или ламассу. Я тоже думала, что он после того случая не посмеет явиться в наш дворец, так нет же — упертый как осел.

И все-таки что-то в ее голосе и словах показалось Элишве нарочитым, и она с подозрением посмотрела на подругу.

— Не может быть… только не говори, что он тоже тебе нравится!

— Нет, нет. Нет же, говорю, не нравится… Полгода назад я подарила ему надежду, когда тайно встретилась с ним у нас в саду и дала себя поцеловать. Но если бы ты знала, как я потом испугалась! Он оказался таким грубым, таким жадным до ласк, что я едва от него отбилась. И уж точно у меня больше не было желания с ним видеться, — девушка нахмурилась. — А он стал приходить к нам по разным поводам, и каждый раз хотел увидеться со мной, как будто у него появились на меня права. Хорошо еще, что отец пресек его настойчивость. . . Постой-ка, откуда у тебя это серебряное колье? У тебя ведь было другое? Или нет?

Элишва неожиданно смутилась этого совершенно невинного вопроса, покраснела и пробормотала:

— Другое… Но оно мне нравится… А то я вчера потеряла. Расстегнулась застежка, и оно соскользнуло с шеи, да так не вовремя, что подобрать его не было никакой возможности. А это… это мне подарил друг.

Мара, сделав вид, что все это ее совершенно не интересует, великодушно сменила тему разговора:

— Какой-то пожилой ассириец вот уже, наверное, час таращится в нашу сторону. Посмотри, может, ты его знаешь. Только не оглядывайся сразу!

Элишва, отпив из кубка вина, осторожно посмотрела через правое плечо.

— Конечно, знаю. Это кузнец Омид. Он делал мечи для Мар-Зайи и дяди Ариэ.

— Что же он тогда вылупился? Или ему жены мало?

— Наверное, выпил лишнего.

После этих слов девушки дружно рассмеялись и, уже не скрываясь, стали поглядывать на кузнеца, желая смутить его своим вниманием.

Оружейник Омид, догадавшись, что причиной этого смеха стал именно он, поспешно отвернулся от развеселившихся подружек и сделал вид, что увлеченно ест плов.

Сидевший рядом старый приятель, тоже кузнец, наклонился к нему на ухо и сказал:

— Еще ведь и насмехаются… Но, может быть, ты ошибся? И это не твое колье?

— Как я мог ошибиться, когда сам дарил его дочери на пятнадцатилетие!

Оружейник Омид пришел на пир в самом скверном расположении духа, с одной лишь целью — встретиться со своим приятелем и поделиться приключившейся с ним намедни историей. Много вина, благодарный слушатель и возможность затеряться среди толпы, так, чтобы никто не обращал на тебя внимания, пока ты будешь изливать душу, — чем не лечебная микстура в подобных обстоятельствах!

В те дни, когда город выжидающе посматривал в сторону наместника Ниневии, — какой он найдет выход ради устройства пира, — у оружейников шла своя война. Тот же Омид, владевший самой большой мастерской в ремесленном квартале, вертелся как уж на сковороде: то занижал цену на кольчугу, то обещал выковать мечи в долг, то брался за работу, к которой всегда относился свысока, а дела все равно шли плохо. Пока ему внезапно не улыбнулась удача. Как-то в гости к Омиду нагрянул один из людей Набу-дини-эпиша с предложением поработать на царя.

— Царский кузнец не справится, работы много, потребуется помощь. К возвращению Син-аххе-риба надо обновить доспехи страже, что будет встречать повелителя. Возьмешься? — лениво объяснил цель своего визита чиновник.

— Даже не знаю, успею ли, — усмехнулся в черную с проседью взъерошенную бороду Омид, и чтобы показать, насколько он загружен в эти дни, прикрикнул на своего подмастерья. — Джамшед! Не спи на ходу, тебе еще мечи для купца ковать!

Чиновник, рассчитывавший нагреть на этой сделке руки, ведь вместо двух кузнецов он нанимал одного, вовсе не собирался уговаривать этого битого жизнью кузнеца, вздумавшего с ним хитрить.

— Продешевить боишься, так смотри, я уйду. Или соглашайся немедленно, или не трать попусту мое время.

На Омида эти слова подействовали отрезвляюще.

— Ну что ты, что ты! Как я могу отказать самому наместнику! Так когда, говоришь, мне надо начать работу?

Когда были оговорены сроки и внесен залог, мужчины расстались.

В мастерской с этого дня молот стучал с утра до глубокой ночи. А времени все равно не хватало даже на то, чтобы сесть нормально поесть за столом в кругу семьи. В доме жили Омид с женой, пять дочерей, две рабыни, помогавшие по хозяйству, и двенадцать рабов, выполнявших самую черную работу.

Но когда закончили, а случилось это за день до возвращения царя в столицу, и чиновник принес всю плату за изготовленные доспехи, устроили праздник. Даже рабам не пожалели ни вина, ни еды. На следующее утро, дабы похвастать своими успехами перед соседями, Омид пригласил к себе в дом гостей со всей улицы. Потом, подумав, отправил Джамшеда, на которого, не имея наследника, нередко посматривал как на сына, за теми людьми, чье появление за общим столом придало бы Омиду еще больший вес в глазах окружающих, а перед этим наставлял:

— Сначала навестишь дом царского писца Мар-Зайи. Сам он в походе, но это неважно. Его дядя по имени Ариэ у меня и меч ковал, и кольчугу, и кинжал. Всегда приветлив, никогда от холодного пива не откажется, может быть, и в гости согласится прийти. От него пойдешь к сотнику Нинурте из внутренней стражи, передавай ему от меня привет и просьбу навестить сегодня мой дом. Этот не откажется… Вот и все, наверное. Хотя, постой… Еще зайди в дом Шимшона, сотника царского полка. Его в Ниневии тоже нет, но тут главное — чтобы он знал, что я о нем помню, не забыл, ему приятно будет. Как вернется из похода, его старшая дочь Дияла обо всем расскажет.

Ариэ не пришел, но за приглашение поблагодарил. В дом Шимшона Джамшеда не пустили: мужчины были на войне, а Диялы не оказалось в городе. Зато не подвел Нинурта. Омид посадил стражника во главе стола, сам подавал ему блюда, подливал вино, от себя ни на шаг не отпускал, чтобы показать соседям, что этот страшный человек, с его-то властью и возможностями, ему самый преданный друг.