Андрей Корбут – Хроники Ассирии. Син-аххе-риб. Книга третья. Табал (страница 34)
Гиваргис улыбнулся:
— А ведь точь в точь козодой?
— Еще могу филином, соловьем, выпью…
— Это хорошо.
— Может, еще кто так наловчился?
Вавилонянин Бэбэк, которого Гиваргис словно и не замечал, откашлявшись в рукав, сухо сказал:
— Я могу. И козодоем, и филином.
— Хорошо, что так. Это нам пригодится, — командир посмотрел на него в упор. — Разобьемся на пары. Мы с Абу идем вдоль берега, на один стадий от реки — десятник и Олборз, дальше на таком же расстоянии — Нэвид и Дэру. Первые номера — старшие. Идем не спеша. Через каждые сто шагов перекличка: начинает козодоем Нэвид, за ним Бэбэк. Если какая опасность — кричать филином. Если услышите соловья — все ко мне, общий сбор.
Гиваргис не стал объяснять, что он только голосу соловья и умеет подражать. Зачем лишний раз ронять свой авторитет.
***
Родо, припав к земле, прятался в терновнике, едва дышал и весь обратился в слух. Было слышно, как вода протекает между камнями у самого берега, как плещется рыба в реке, как ветер, пробираясь между деревьями, осторожно касается листьев. Безлунная холодная ночь гнала сон, хотелось есть, вина, но больше всего — женщины. Накануне отряд его брата наткнулся в горах на небольшую отару овец, которую, к всеобщему удивлению, пасла девушка. И хотя она оказалась не робкого десятка, пыталась сопротивляться, даже ранила одного из его товарищей мечом, киммерийцы, окружив пастушку плотным кольцом и отобрав оружие, вдоволь позабавились. Сначала перебрасывали ее друг другу, как вещь, с рук на руки, с усмешками, хохотом и грязными ругательствами, когда ей удавалось кого-нибудь оцарапать, потом по очереди принялись насиловать. Родо как самый младший подошел к ней последним, когда она лежала на холодной сырой земле, словно труп, совсем на него не смотрела, а из ее голубых глаз одна за другой медленно текли слезы. Одного раза ему показалось мало, он хотел еще, но Вед, старший брат, со смехом оттащил его за шиворот, как щенка, и сказал, что девчонку надо пожалеть.
«Навестишь ее, как только она разродится заморышем, похожим на тебя… К концу лета — жди».
Как же надоели все эти насмешки! Что ж с того, что ему всего пятнадцать, — разве он не доказал на празднике свою удаль, стреляя из лука, превзойдя многих из тех, кто годится ему в отцы. Иногда Родо едва сдерживал себя, чтобы не подраться с Ведом: еще неизвестно кто окажется сильнее. Всего за год младший брат стал выше старшего почти на голову. А ведь у них пять лет разницы!
Где-то неподалеку жалобно завыла собака.
«Сколько же их здесь после падения Маркасу, — подумал Родо. — Все, кого не съели защитники города и ассирийцы, бежали от людей, разбрелись не по степи, так по лесу».
Первой собаке тут же ответила другая.
«Вот так они и сбиваются в стаи, а потом не знаешь, кого больше бояться, волков или их».
Дремота сгребла его в охапку, слепила веки, забросила на коня — он погнался за кем-то, стал целиться из лука, тетива порвалась с каким-то особенным, но очень знакомым звуком.
И вдруг где-то справа хрустнула ветка. То ли во сне, то ли наяву.
Родо мгновенно проснулся, затаил дыхание: неужто все не зря? Сколько уже дней их отряд сидит на этом берегу, поджидая ассирийцев. Неужто-таки появились! Ну, а кто еще может так неосторожно идти по лесу.
Стал всматриваться. Куда там — такая темень!
«Взять бы его сейчас, скрутить, чтобы потом все завидовали, тогда и смеяться надо мной перестанут».
Сдерживало только одно — запрет Веда: кого заметишь — не трогай, пропусти, подожди меня.
«А вдруг уснул братец, что тогда делать?» — терзался сомнениями Родо.
Враг тем временем оказался совсем близко. Он шел прямо на разведчика оврагом, иногда замирая, чтобы прислушаться, нет ли какой опасности. Остановился и рядом с киммерийцем, шумно потянул носом воздух.
Родо сразу вспомнил, как вчера Вед отчитал его за попытку разжечь костер, подумал, что брат был прав: пропах бы гарью — и все, выдал бы себя.
Через мгновение ассириец двинулся дальше, а дойдя до конца оврага, снова остановился и тогда завыл по-собачьи.
«Так вот кто это забавляется, — усмехнулся в мыслях Родо. — Ничего, дай время, я тебе хвост-то прищемлю».
Он хотел подняться сразу, как только ассириец перевалил через пригорок, но вдруг почувствовал на плече чью-то руку и, испуганно обернувшись, увидел брата.
«Тихо», — показал тот.
Какое-то время они неподвижно лежали рядом, пока Вед не зашептал.
— Теперь можно. Он был не один, поверху шли еще трое.
— Ассирийцы?
— Разведчики. Трое так точно. Может, и больше. Ближе к утру они сделают привал. Соберутся вместе. Тогда мы их и возьмем… А пока будем держаться от них подальше и идти по их следу. Бери лошадей…
Вед не ошибся. На излете ночи Хавшаба наткнулся на пещеру, обращенную к реке, и решил, что лучшего места для стоянки не найти. Приложив ко рту ладони, сложенные вместе, сотник трижды пропел филином. Одного из своих людей он отправил в дозор, другому приказал развести небольшой костер: если огонь и могли заметить, то лишь с противоположного берега.
Спустя некоторое время, из лесу вышли еще трое ассирийцев.
Хавшаба встретил их, объяснил:
— До утра отдыхаем. Завтра привала не будет.
Поделили на шесть частей вяленую рыбу, взятую с собой, поели, выпили немного вина, легли вокруг костра. Хавшаба, пока не уснули, распределил — кому и когда сменяться в дозоре. Говорил, а сам уже едва ворочал языком — засыпал он быстро, но спал мало.
Вед, удостоверившись, что враг никуда не денется еще пару часов, отступил от реки вглубь леса и приказал младшему брату скакать в лагерь за подмогой.
— Много не бери. Два десятка хватит. Только поторопись, чтобы мы их тепленькими взяли.
Ударил ладонью по крупу лошади, проводил всадника взглядом и пошел назад, караулить добычу. Неожиданно дорогу преградила огромная сторожевая собака с кожаным ошейником. Их и впрямь было сейчас много в лесу.
Пес, не зная чего ждать от человека — подвоха или ласки, ощерился, поджав хвост, попятился в кусты. Киммериец, настороженно оглядевшись по сторонам, двинулся дальше, однако через несколько шагов выяснилось, что зверь идет сзади, как привязанный.
— Уходи, уходи, — тихо заговорил Вед.
Но собака, услышав человеческую речь, вдруг завиляла хвостом, стала ластиться, надеясь найти в нем нового заботливого хозяина и, наоборот, подошла ближе.
— Похоже, не отвяжешься теперь от тебя.
Вздохнув, Вед положил руку на меч.
Собаке это движение, видимо, было до боли знакомо: она тотчас шарахнулась в сторону, заскулила, отбежала на десяток шагов и снова оглянулась на человека, словно надеясь, что он передумает ее прогонять.
Нет. Не передумал.
— Пошла прочь, пошла прочь…
Но стоило ему повернуться, сойти с места, как собака опять шла следом.
Вед пытался прикормить ее вяленой кониной, которая была при нем, пытался задобрить и грозить мечом… Все было напрасно. Ни взяться за лук, ни поднять с земли камень не решился: начнет лаять, еще хуже будет. Отчаявшись от нее избавиться, он пошел к пещере, надеясь, что собака вскоре отстанет сама. Не отстала. Забежала вперед, учуяла спрятавшегося за валунами ассирийского дозорного, залаяла. Тот же, недолго думая, пригвоздил ее к земле копьем. Пес взвизгнул, немного помучался и умер.
Этот шум разбудил Хавшабу. И хотя он знал, что больше не уснет, вставать не хотелось.
Вспомнил, что беспокоило последние дни: «Может, и правда жениться на Дияле… Она, конечно, не красавица, зато молода, умна… Да и друга уважу: сколько ей уже, двадцать пять, и все не замужем».
Шимшон и раньше намекал, мол, не прочь заиметь такого зятя, как он, а в этом походе принялся уговаривать с утра до вечера — так надоел, что Хавшаба стал даже избегать его. Почему — понятно. Все из-за скуки, уже не знали, чем заняться, пока стояли в Маркасу. Ни мира, ни войны.
«Старый пройдоха. Знает же, что отказать ему не могу… А может, пора наконец семьей обзавестись? Сколько можно судьбу испытывать. Навоевался».
И, размышляя так, Хавшаба медленно встал, сходил оправиться вглубь пещеры, затем выбрался наружу, расправил затекшие плечи.
Светало. Понемногу. По капле. Словно через силу.
Звезд уже не было, и серое небо опускалось до самой воды.
Хавшаба полез наверх по склону к дозорному, присев рядом, спросил:
— Что тут за шум?
— Собака приблудная, лай подняла. Пришлось убить.
— Собака, говоришь…
Хавшаба огляделся, стал прислушиваться. К утру стало совсем свежо. Лес, коченея от холода, казался вымершим, лишь река давала о себе знать мерной протяжной речью, похожей на заупокойную молитву.
— И что? Просто так, ни с того, ни с сего лаять принялась?