Андрей Константинов – Байки служивых людей (страница 52)
– Позвольте, – сказал старикан, – позвольте... как же – закинем? Это же –
«Хорошо хоть не бомбы», – пробормотал я, размещая тючки на заднем сиденье «Нивы». Старик неловко сел рядом.
– Куда вам нужно? – спросил я.
– Понимаете ли, молодой человек... я несколько стеснен в финансовом отношении, но ситуация складывается таким образом... Вы понимаете –
– Мне нужно на Петроградскую.
Ну слава Богу... не совсем по дороге, но всяко лучше, чем в Купчино или в Автово. Я включил левый поворот, пропустил какого-то гонщика на «ауди», и мы поехали. Шел весенний дождь, «дворники» гоняли воду по лобовому стеклу, у меня сорвалась важная встреча с опером из «убойного» отдела. Рядом сидел незнакомый старикан, представитель вымирающего вида.
– Будем знакомы: Виталий Моисеевич Хилькевич.
– Весьма приятно, – ответил я и представился.
– А по батюшке? – осведомился Хилькевич.
– Называйте по имени.
– Ну... как вам будет угодно. Ваш возраст дает вам это преимущество.
Представитель вымирающего вида посмотрел на заднее сиденье, где лежали его
– Вы, – спросил Хилькевич, – такого рода литературу читаете?
«Хуже, – мог бы ответить я. – Много хуже. Я сам „такого рода литературу” и пишу».
– Да, – ответил я. – При случае почитываю... А у вас что за книги?
– О, молодой человек! У меня замечательные
Ах, как он произносил слово «КНИГИ». Как замечательно он произносил это слово. Я уже понял, что не зря согласился подвезти старика.
– Им, знаете ли, цены нет, – продолжал Хилькевич.
Тут уж я не выдержал.
– Послушайте, Виталий Моисеевич, вы отдаете себе отчет, что вы говорите?
– Разумеется, – ответил Хилькевич и посмотрел на меня с недоумением.
– «Разумеется!..» Вы сели в машину к незнакомому человеку и рассказываете ему о бесценных книгах. Вы знаете, чем такие поездки иногда кончаются?
– А-а... вот вы о чем! Да, я предполагаю.... Но вы же порядочный человек.
– Ну ясен перец.
– Простите?
– Все понятно, Виталий Моисеевич.
Я собрался прочитать старику маленькую лекцию о судьбах беспечных коллекционеров, но не пришлось – мы приехали. Мы остановились возле мрачного старинного здания, я помог Хилькевичу выгрузить его бесценный груз, пресек попытку всучить мне червонец и собрался уезжать. И я уехал бы, если бы не заметил вдруг его тоскливый взгляд, брошенный на верхние этажи дома. Все ясно, подумал я и спросил:
– Какой этаж?
– Пятый, – ответил он растерянно.
– А лифта, конечно, нет.
– Есть... но он, знаете ли, не работает.
Я запер машину и взял у Виталия Моисеевича тючки с книгами. Пятый этаж в этом доме оказался на уровне седьмого в новых домах. Пока мы карабкались, Хилькевич дважды отдыхал... Наконец мы остановились перед дверью квартиры, обитой черным дерматином. Наверное, мне нужно было положить тючки с книгами на пол и уйти. Но что-то меня удерживало. Хилькевич повозился с ключами... дверь распахнулась, и я увидел... стену. Стену, от пола до потолка уставленную книгами. Я вошел вслед за стариком.
– И всю жизнь в Публичке?
– Всю жизнь, за исключением трех лет военных.
– Понятно, Виталий Моисеевич... эвакуация.
– Э-э, нет, молодой человек, – фронт. Я – снайпер. За мной двадцать восемь фашистов числится. Целый взвод.
Видимо, на моем лице отразилось изумление. Хилькевич подмигнул и сказал:
– Ну, ясен перец? – И рассмеялся.
Мы сидели в крохотной кухне, пили чай. Мы разговаривали уже часа три, за окном стемнело, шел дождь. Мне было очень хорошо в этой квартире, наполненной книгами...
– ...Да, всю жизнь в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина. Кстати, она вполне могла бы носить имя Сталина. Говорят, что, когда Иосиф Виссарионович узнал, что библиотека «безыменная», он выразил недоумение. А недоумение вождя – это, знаете ли, оч-чень скверно. От недоумения до выводов всего один шаг. А уж выводы-то известно каковы могут быть... Вождь нахмурил брови, пыхнул трубкой... собравшиеся замерли. Но тут кто-то из подхалимов затеял лизнуть... предложил назвать Публичку именем «нашего дорогого товарища Сталина». Идея, разумеется, всем показалась грандиозной. Но великий вождь снова пыхнул трубкой, расправил брови и возразил: «Пачиму Сталина? Есть и другие харошии писатели. Салтыков-Щедрин, например».
Виталий Моисеевич отхлебнул остывшего жиденького чая и продолжил:
– За это Иосифу Виссарионовичу спасибо. Хотя за все остальное... Библиотека в те годы огромные потери понесла. Огромные! Чего стоит один только «Синайский кодекс». Это же древнейший библейский памятник – четвертый век! Бог мой, четвертый век! До того как «Кодекс» попал к нам, он долгое время хранился в монастыре святой Екатерины на горе Синай. А нынче хранится в библиотеке Британского музея. Для нас это невосполнимая потеря. Да, продали «Синайский кодекс» британцам за сто тысяч фунтов стерлингов. Советскому Союзу требовалась валюта. Валюта, знаете ли... Англичане собрали деньги по подписке и в 1933 году купили у советского правительства эту бесценную рукопись. Так-то вот, сударь... Вообще, с партийными и номенклатурными работниками у Библиотеки отношения весьма непростые...
– Вы, Виталий Моисеевич, хотите сказать: у персонала...
– Да нет же, голубчик... У Библиотеки! Библиотека наша – живой организм... Это ведь не здания, не люди и даже не
– С кем – с ней? – спросил я, глядя в блестящие молодые глаза старика.
– Ну ясен перец, с кем... с Библиотекой.
Возможно, старикан все-таки с приветом, подумал я осторожно. Многие увлекающиеся люди несколько неадекватно реагируют на предмет своего увлечения. Я знавал одного офицера спецназа, который почти боготворил АКМ. Тогда это меня почему-то не удивляло.
– ...Я разговариваю с ней.
– И она... отвечает?
– Разумеется. Вы бывали в нашей Библиотеке?
– Бывал, – ответил я и вспомнил, как однажды попал на экскурсию в старый книжный фонд, в знаменитый «круглый зал» хранилища. Казалось... – казалось ли? – но купол его был наполнен энергией... Не знаю, как это назвать... В нем, бесспорно, происходило нечто... Какое-то движение... Вихрь. Шелест. Шепот'
– Да, – кивнул головой Хилькевич. – Да, вы правильно поняли.
А ведь я не сказал ничего, кроме: «бывал».
– Вы правильно поняли. Но все гораздо сложнее... Боюсь, я не смогу вам этого передать... Она ведь не всякий день разговаривает. И не со всеми. Но коли она вас приняла... вы услышите голоса. Да, вы обязательно услышите голоса. Вы знаете, как скрипят по вечерам старинные шкафы в отделе рукописей? О, как они скрипят!.. Молчаливые днем, они пробуждаются к вечеру. А уж ночью! Ночью их музыка бывает порой невыносима. «Жизнь есть трагедия, ура!» – воскликнул незадолго перед смертью великий Бетховен... Невидимый ночной дирижер взмахивает палочкой: жизнь есть трагедия, ура!
Хилькевич замолчал, посмотрел в сырую тьму за окном и спустя несколько секунд сказал:
– Особенно сильно шкафы скрипели в одну из осенних ночей... Когда я вплотную приблизился к разгадке десятой главы «Евгения Онегина».
– А что, вы думаете, есть десятая глава?
– А вы думаете иначе? – быстро спросил он.
Я смешался, промолчал.
– Я даже знаю, где она лежит, – добавил книжный червь.
– Виталий Моисеевич! Вы понимаете, что...
– Я все, молодой человек, понимаю.. Еще не время. Шкафы в ту ночь скрипели на все лады. Кажется, они даже двигались... Впрочем, не знаю. Не уверен. Но я понял, где
– И? – воскликнул я, когда Хилькевич замолчал.
– И я потерял сознание. И понял – еще не время.