Андрей Константинов – Байки служивых людей (страница 54)
– Сергей Всеволодович, а вы правила дорожного движения когда-нибудь читали?
– Э-э... понимаете ли, голубчик... я пытался. Но не смог... с драматургической точки зрения весьма слабо написано... Думаю, что даже весьма приличный режиссер... хотя где нынче приличные режиссеры?.. даже приличный режиссер на этом... э-э... материале... не смог бы поставить что-либо... э-э... достойное. Не так ли, голубчик?
Я не нашел, что на это ответить. Зато понял, почему «Запорожец» Великого Человека похож на снимок с плаката «ГАИ напоминает».
Разумеется, сосуществование двух таких разных по взглядам и темпераменту служителей Мельпомены было чревато нюансами.
Однажды, во время застолья по случаю... впрочем, я уже и не помню, по какому именно случаю... В общем, тогда захмелевший Володя начал вспоминать театральную молодость. Он, захмелев, всегда ее вспоминал.
– В ту пору, когда я служил на театре... – начал он.
– Где, простите, вы, Владимир, служили? – поинтересовался Качевский, аккуратно накалывая на вилку маринованный грибочек.
Володя гордо поднял подбородок и ответил:
– На театре, Сергей Всеволодович, на театре... Вы слышали такое слово?
– А... да, да. Театр умер, – сказал Качевский, хлопнул рюмку водки и закусил грибком. На его лице была написана скорбь.
– Возможно, но зато театральные крысы, .называемые также критиками, живы. Так вот... когда я служил на театре, не буду уточнять, какой «театр я имею в виду, он слишком известен, – так вот, устав от больших и серьезных ролей...
– Как то: Гамлет, – вставил Качевский, – король Лир и Чебурашка.
– ...и серьезных ролей, я попросился у режиссера, имени которого я опять же упоминать не буду – оно слишком известно...
– Не Пупкин ли Пердалион Иваныч? – поинтересовался критик.
– ...оно слишком известно, чтобы трепать его, я попросился отдохнуть. Съездить с ребятами на «выезд», в глубинку. В Новгородскую губернию куда-нибудь. Где белые лежат снега, где сугробы, и воздух звенит от тишины. А ели стоят...
– С похмелья у некоторых... э-э-э... актеров... в голове, бывает, действительно звенит.
– ...а ели стоят неподвижные. Лапы в снегу... Долго уговаривал режиссера. Он меня, разумеется, не отпускал. Играть-то, сами понимаете, некому... Но все же уговорил. Включили меня в труппу выездную. А труппы на «выезд» сколачивали небольшие: пяток актеров, монтировщик, он же осветитель и радист, и администратор – она же костюмер. Таким образом экономили на суточных. Правда, нам доплачивали по полставки за совмещение.
Великий критик вздохнул и сказал негромко, но так, что услышали; все:
– Боже! А кто же зрителю доплатит за пытку смотреть весь этот... э-э-э... кошмар?
Он скорбно покачал головой и налил себе рюмку водки. Соболин замер на миг, но потом продолжил:
– На выезд мы выбрали классику, «Кота в сапогах». Потому что в этом спектакле можно обойтись минимумом актеров и декораций. В общем, собрались и поехали. Но сначала вышла некоторая заминка с погрузкой в поезд... Состав отходил с Московского вокзала, а театр наш находился совсем рядом. Поэтому в голове нашей администраторши созрел гениальный план: отправиться на вокзал, нанять носильщика и подвезти все наше барахлишко прямо к вагону. Декораций и бутафории хоть и немного, но тем не менее набралось: костюмы и разборные конструкции, превращающиеся на сцене то в плетень, то в шалаш Жака в лесу, в трон, в скамью, в дерево и т. д. На театральном жаргоне такие конструкции называются «дрова»... «Дров» набралось прилично плюс две огромные алюминиевые кастрюли. Мы в них барахлишко сложили, а по ходу дела они в спектакле играли роль котлов: в них кровожадный Людоед пытался сварить несчастного Жака.
Итак, администраторша ушла за носильщиком, труппа сидит ждет. Полчаса до отхода поезда, двадцать минут... десять... Нет администраторши! Беда. Наконец она прибегает, вся в слезах. «Ну что? Где носильщик?» – «Не хотят везти... заряжают бешеные деньги». И мы помчались. Прохожие на Лиговке смотрели на нас, навьюченных «дровами», кастрюлями, сумками, с некоторым, мягко говоря, изумлением.
– Разумеется! – сказал с иронией Качевский. – Увидеть великого Соболина... э-э-э... с алюминиевой кастрюлей в руках... Фантастика!
– Настоящий актер, – ответил с достоинством Володя, – не боится никакого труда и даже унижения... Он служит Театру. Околотеатральным крысам, именуемым критиками, этого никогда не понять... Им бы только водку жрать да... (Володя .быстро опрокинул в рот свою рюмку, а потом и рюмку соседа) да исходить злобой от своей творческой импотенции. Итак, мы приехали в Новгород Великий. Там нас встретил автобус Новгородской филармонии...
– А также толпы ликующих... э-э-э... поклонников... э-э-э... телевидение.
– ...который и доставил нас в небольшой сельский клуб, где артистов с восторгом приветствовали дети. О, эти замечательные сельские дети, они так редко имеют возможность соприкоснуться с миром искусства! О, как они были нам рады!
Критик Сергей Всеволодович Качевский поперхнулся водкой.
– Мне, голубчик, – сказал он, когда откашлялся, – как-то раз Лева Додин рассказывал тоже... э-э-э... историю про сельских детей. Выезжал как-то Малый драматический во Францию на гастроли. И там они показывали спектакль «Братья и сестры»... Понимаю, что это, разумеется, не «Кот в сапогах», однако же... Да, так вот – дети. Деревенскую ребятню на сцене обычно изображают, голубчик, дети актеров. Но за границу возить своих детишек накладно, поэтому во время зарубежных гастролей в массовку набирают местных... э-э-э... ребятишек. Ну-с, приехали, приводит местный импресарио юных французов для спектакля. А среди них, голубчик, негритяночка лет десяти. «Помилуйте, – наши говорят, – откуда же в послевоенной российской деревне Пекашино вдруг... э-э-э... негритянское дитя? Извольте заменить!» – «Нельзя, – ответствует им импресарио, – это может быть расценено как расовый предрассудок. Вся Франция осудит вас за нарушение принципов политкорректности. Гастроли... э-э-э... сорвутся... А самое главное, – доверительно говорит импресарио, – девочка – дочь директора театрального центра, в котором вы нынче играете».
– И что? – спросил Соболин.
– А ничего, голубчик, сшили девочке балахон до пят, гримеры лицо... э-э-э... отбелили. Отыграли спектакль весьма достойно.
– Мы, – сказал Соболин, – по Франциям не шастаем.
– О да, – подхватил Сергей Всеволодович, – вам дороже наш зритель!
– Именно так! Актер не боится трудностей и не боится сыграть роль Кота-в-сапогах. Подлинный талант может раскрыть себя в любой роли. И мы приехали в этот сельский клуб, где маленькая сцена, низкий потолок, и все освещение состоит из двух выносных прожекторов! Где холодно! И пар валит изо рта при дыхании! Зрители сидели в зимних пальто и шапках, а мы – актеры – работали в тоненьких костюмах.
– Рецептик от холода... э-э-э... известен. Водочка-с!
– Хрен, – горячо ответил Володя, – магазин уже был закрыт, а мой огуречный лосьон сволочь Людоед весь выжрал. (Тут Володя осекся, а критик коротко хохотнул.) Ну, мне лосьон-то нужен, чтобы грим снимать, понимаете?
– Понимаем, – кивнул головой Качевский, – зачем актеришкам лосьон... э-э-э... огуречный – понимаем. Чего же не понять?
– Но мы играли блестяще! Зритель был наш – весь. Зритель сопереживал. Когда мы с Жаком присели под «деревом», под ноги нам упала бутафорская куропатка... Я должен был ее «поймать» в конце сцены. Дети... замерли...
– Еще бы! – вставил критик и ловко опрокинул в рот рюмку.
– А один мальчик воскликнул: «Дяденька, у вас курица упала!» Вот как переживали дети. Наши, заметьте, дети, не негритянские. И даже, когда я по ошибке назвал Жака Витькой – и у больших актеров бывают ошибки! – дети нам сопереживали.
– Бывают, – качнул головой великий критик, – и у больших артистов. Вот однажды... э-э-э... Розенбаума пригласили выступить в Доме актера. А представлял его, еще малоизвестного, Лев Максович Милиндер из Театра комедии. Лев Максович вышел на сцену и говорит: «Друзья! У нас в гостях знаменитый автор-исполнитель! Знаменитый Александр... (тут Милиндер в бумажку покосился) Александр Розенблюн».
– Ну и что? – с подозрением спросил Володя. Он ожидал какого-то подвоха от критика. О, эти критики! Они такие...
– Да ничего... Розенбаум, э-э-э... голубчик, оскорбился, но концерт отыграл. Успех был бешеный! Да, бешеный был успех, и певец оттаял. Даже остался... э-э-э... на банкет. Аркадий Шалолашвили встал и произнес тост за... э-э-э... героя вечера. Встал и говорит: «Дорогой Сеня...» Ну-с, «Сеню» Розенбаум простить уже не смог, голубчик.
– Ну и что? – агрессивно спросил Володя.
– Да... ничего. Вы уж меня, голубчик, э-э... извините, что я, ничтожный критик, вмешался в ваш, великого актера, рассказ.
Несколько секунд Володя Соболин молча смотрел на Сергея Всеволодовича Качевского. Он ждал подвоха, но подвоха не было.
– Подумаешь, Лев Милиндер, – проворчал Володя. – Да я с ним водку пил, если угодно.
– О, разумеется, – поддакнул Сергей Всеволодович. – Он мне много о вас рассказывал.
– Да! И с Шалолашвили я водку пил!
– О! – изумился критик. – А с Товстоноговым?
– И с Товстоноговым! Пил! Водку!
– А со Станиславским не пили? – спросил критик осторожно.
– Пил! – выкрикнул Володя. – Я со Станиславским вообще по жизни...