Андрей Колганов – Жернова истории 3 (страница 42)

– А вам, гимназисткам, кто-нибудь подсказывал? – отвечаю вопросом на вопрос.

– У нас с мамой были разговоры на эту тему, – спокойно, без тени смущения, отвечает Лида.

– И что, всем так с мамой повезло, как тебе? А ведь в детских колониях ни мам, ни пап вообще нет.

– Так потому и спрашиваю! – с нажимом произносит она. – Тем более, что сейчас в этом деле столько всего напутано… – она вздохнула. У меня, что ли, переняла привычку? После короткой паузы моя жена заговорила не без некоторой горячности:

– Александра Коллонтай зовет к «Крылатому Эросу», понимая под этим связь, одухотворенную любовью. А наша молодежь перетолковывает этот призыв в духе пресловутой теории «стакана воды», если вообще не права принуждения своих подруг к сожительству! Другие партийные идеологи, всполошившись, кричат о социальной ответственности за воспитание детей, о пролетарской семье, о недопустимости половой распущенности, и необходимости направить энергию не на половой вопрос, а на революционные дела. Как будто молодежь можно так просто отвлечь от любовных приключений общественными поручениями!

– Нет, Лида, ты не вполне права, – стараюсь немного умерить ее горячность. Многие поднимают вполне реальные проблемы и указывают на способы их решения: половое просвещение, общий подъем культурного уровня, решение жилищно-бытовых вопросов, позволяющее освободить женщину от приниженного положения. И не все партийные идеологи упираются только в моральные проповеди. Некоторые мыслят вполне практически Крупская, например, признает необходимость широкого обучения использованию контрацепции…

– А! – жена махнула рукой. – Подъем культурного уровня, решение жилищно-бытовых вопросов… Когда мы до этого дойдем? Ты на реальные условия посмотри! Вон, что Нина Вельт в журнале «Смена» написала, – и она вытащила из-за диванной подушки журнальную тетрадку, начала ее перелистывать, и, остановившись на нужной странице, процитировала:

«Совместная жизнь в наших нищенских условиях (особенно жилищных) искривляет и обедняет человеческие отношения. Отсутствие „своего угла“ доводит иногда до того, что добрые по существу люди чувствуют себя каторжниками, прикованными к одному ядру».

– Вот она, сегодняшняя реальность! И что с ней делать? – она уставилась на меня своими широко распахнутыми глазами, в которых, казалось, плещется темное пламя.

– А кто тебе сказал, что эти проблемы можно решить с сегодня на завтра? – отвечаю вопросом на вопрос. – Придется немало повозиться, и немало средств затратить, чтобы произошли подвижку к лучшему. Тут чохом ничего не добьешься! Что же до твоего вопроса насчет колонии Макаренко… Не знаю, как там насчет полового просвещения, но вот детская трудовая коммуна у него совместная, без отделения мальчиков от девочек. И воспитание он ведет в духе уважения к девочкам – к малейшим оскорблениям отношение самое нетерпимое. Во всяком случае, он решает проблему практически, пусть и не в полном объеме.

Лида задумалась, причем надолго, и на этом наши дебаты по «Дневнику Кости Рябцева» завершились.

На следующий день, ближе к обеду, Лида вдруг заявила мне:

– Знаешь, я, наверное, сегодня в театр не пойду.

– Чего же так? – интересуюсь у нее, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Да что-то не хочется… – лениво проговорила моя жена.

– Ладно, тогда сходим в другой раз, – покладисто соглашаюсь с ее капризом.

– Нет-нет, – тут же возражает она, – зачем же тебе пропускать такой интересный спектакль! Ты сходи, посмотри.

– Куда же я без тебя пойду? – дураком надо быть, чтобы демонстрировать согласие с подобным предложением. – Лучше мы побудем вдвоем дома, или выйдем погулять…

Не дав мне развить мысль насчет бульвара или сада «Эрмитаж» и теплого летнего вечера, Лида наседает на меня:

– Сделай такую милость, не отказывайся! – она почти рассержена. – Непременно сходи, и потом все мне расскажешь.

– Спектакль в пересказе – это не дело! – продолжаю держать оборону. – А то получится, как в анекдоте.

– В каком анекдоте? – немедленно отвлекается от уговоров жена.

Анекдот бородатый, возможно, он и в этом времени уже известен. А даже если и нет?

– «Скажите, что вы думаете о Карузо?

– А, ничего особенного!

– Так вы слышали Карузо?

– Нет, но мне Рабинович напел».

Лида смеется, но быстро вновь становится серьезной:

– Витя! Обещай мне, что ты пойдешь на спектакль!

Так, уже до «Вити» дело дошло. Еще немного, и я превращусь в «Виктора» – то есть моя половинка дойдет уже до крайности. Похоже, придется сдаваться, ибо спорить с женщиной в таком положении чревато – и для меня, и, что гораздо серьезнее, для нее.

– Хорошо, обещаю. Схожу.

Спокойствие в семье временно восстановлено. Михаил Евграфович предусмотрительно никак не участвует в нашем споре, и лишь старательно прячет ухмылку.

Вечером навожу блеск на штиблеты, достаю из шкафа свежую, выглаженную сорочку, начинаю повязывать галстук…

– Ты куда это без меня собрался при полном параде? – раздается у меня за спиной недовольный голос жены.

– В театр. Как и обещал, – напоминаю ей.

– Вот я и спрашиваю: почему без меня? – недовольство поднялось еще на один градус.

– Почему же без тебя? На тебя тоже билеты взяты, – не хватало еще ткнуть ее носом в то, что отправить меня одного – вовсе не моя идея. – Давай собираться. Время еще есть, можем даже пешком пройтись. Или, если хочешь, извозчика возьмем.

Вообще-то, я могу вызвать машину из гаража ВСНХ – ранг заместителя председателя позволяет. Но в воскресенье этого лучше не делать. Использовать служебную машину для личных целей считается неэтичным, и с этим можно согласиться – машина сейчас слишком дорогая для нас игрушка, чтобы гонять ее и в хвост, и в гриву.

Лида недовольно морщится, но тоже начинает переодеваться для похода в театр…

В перерыве мы с женой устраиваемся в буфете – ей вдруг захотелось горячего чая. Это в такую-то жару! Сидим, прихлебываем чаек, и Лида делится впечатлениями от спектакля:

– Мейерхольд, конечно, гениальный режиссер. Но, на мой вкус, он уж чересчур размашисто экспериментирует с классикой. А вот игру актеров он ставит просто великолепно!

Она замолчала, и стал отчетливо слышен громкий разговор компании дамочек, сидевших за соседним столиком. Говорила сухопарая дама неопределенного возраста, затянутая в облегающее черное вечернее платье, с длинной ниткой жемчуга на шее:

– Ах, Машенька Бабанова чудо как хороша в роли дочки Городничего! Как славно, что мы успели ее посмотреть до отъезда театра на гастроли!

Ей вторила полноватая (если не выразиться сильнее), солидная соседка, что называется, «в возрасте», не преминувшая явиться в театр в котиковом палантине:

– Да уж, Зинуля Райх на ее фоне смотрится довольно бледно. Зря, зря Всеволод поставил их в паре.

– Так что же, Мейерхольду вообще не выпускать свою жену на сцену? – возмутилась третья, самая молодая, с кокетливой маленькой шляпкой на золотистых кудряшках.

– Почему же, – возразила первая, – просто надо разводить Зину и Машу по разным спектаклям.

– Нет, вы не понимаете, – вмешалась солидная. – Будет Мейерхольды выпускать на сцену Балабанову вместе со своей женой, или отдельно, в любом случае симпатии критиков и публики остаются явно на стороне Маши. Вспомните, что писали об игре Бабановой в пьесе «Рычи, Китай!», где у нее была всего-навсего эпизодическая роль мальчика-слуги. Разве о Зине писали хотя бы в половину так хорошо? А Всеволоду это – как нож острый! Как же, кто-то смеет затмевать его жену. Вот увидите, он в конце концов выживет Балабанову из своего театра!

Жена поднялась со стула, оставив чай недопитым.

– Пошли отсюда, Витя. Лучше посидим в фойе. Противно слушать этих «театралов», которых интересует не искусство, а лишь сплетни и закулисная возня.

Глава 14

Дела военные… и педагогические

Во вторник, 19 апреля, придя на работу, обнаруживаю в газете «Правда» любопытную весть. Начну издалека – в отличие от покинутой мною реальности, здесь в настоящее время в Великобритании у власти находится не консервативная партия, а лейбористско-либеральная коалиция. Соответственно, Остин Чемберлен не является министром иностранных дел, а посему никакой январской ноты Чемберлена, как и «нашего ответа Чемберлену» здесь не было. Но при всем при этом политика британского правящего класса в основе своей не изменилась. И вот, министр иностранных дел нынешнего правительства, Артур Хендерсон, разразился-таки нотой, весьма близкой по содержанию той, известной мне по другой истории. Правда, лейбористы и либералы – это не совсем то же самое, что консерваторы. Потому и нота появилась не в январе, а апреле 1927 года, и тон ее оказался не столь резким, однако же, предостережение насчет нашего вмешательства в китайские дела оказалось вполне недвусмысленным.

Интересно, зайдет ли теперешнее правительство в своем давлении на СССР столь же далеко, как консерваторы в моем времени? И как это может сказаться на наших экономических отношениях с Великобританией, особенно на перспективах получения крупных кредитов? Впрочем, пока никаких данных для ответа на эти вопросы у меня не было, и потому их можно было отложить в сторону. Тем более, что более насущных дел хватало, и всем им надо было уделить внимание.

Наиболее срочным из этих дел была подготовка к предстоящему заседанию Военно-промышленного комитета при СТО СССР. Повестка дня была серьезная: организация серийного производства танков и боевых самолетов.