Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 67)
Никак не привыкну к нынешнему стилю пропагандистских материалов. По существу все верно, но оставляет привкус политической трескотни. Что же еще Шацкин написал?
«Из того неоспоримого факта, что образование было инструментом господства в руках эксплуататорских классов, некоторые наши излишне ретивые товарищи делают совершенно нелепые выводы. Если их послушать, то все старые специалисты: инженеры, профессура, школьные работники — есть лишь носители буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, а потому бесполезны и даже вредны для дела строительства социализма. Эти товарищи забывают о том, что, независимо от того, какую идеологию исповедуют старые специалисты (да хотя бы даже и монархическую), только от них мы можем получить те знания, без которых нам не войти в социалистическое будущее. Слишком мала пока, к сожалению, прослойка специалистов, проникнутых коммунистическим духом, чтобы мы могли презрительно повернуться спиной к старорежимной интеллигенции. Наша задача — не третировать их, соревнуясь в высокомерном комчванстве, а усвоить с их помощью те знания, которые необходимы для построения прочного материального фундамента социализма на основе самой новейшей техники. А пока мы не добились этого результата, на нас лежит обязанность не только учиться у этих специалистов, но и суметь втянуть их самих в решение задач социалистического строительства».
И здесь он, на мой вкус, перехлестывает через край с идеологическими штампами, однако ориентирует комсомольцев в правильном направлении. А, вот тут и конкретные предложения пошли:
«Нам надо покончить с самомнением многих наших товарищей-комсомольцев, которые смотрят на комсомольский билет вкупе с дипломом вуза как на ступеньку в карьерной лестнице, а потому думают не столько о приобретении знаний, сколько о скорейшем обзаведении дипломом. Именно от таких шкурнических, карьеристских элементов исходит «спецеедство», травля старой профессуры и школьных работников. Нам будет принадлежать грядущее, если мы будем опирать свое движение вперед на прочные знания, а не прикрываемое лозунгами верхоглядство. Поэтому считаю своевременным поставить вопрос о резком ужесточении контроля над уровнем реального усвоения знаний учащейся молодежью. Это предполагает отказ от системы коллективной безответственности при сдаче зачетов и экзаменов и возврат к индивидуальной оценке успеваемости учащихся как в школе, так и в вузе».
Смотри-ка, решился! А ведь стоило заикнуться о чем-то подобном среди деятелей Наркомпроса, как меня чуть не затоптали. Даже Крупская не поддержала, хотя во многих вопросах ее удавалось склонить к разумной точке зрения. Ну-ну, посмотрим, как на выпад Щацкина отреагируют комсомольцы и нынешние вершители судеб в педагогическом сообществе. Думаю, буря поднимется нешуточная.
Вечером, когда Лазарь заглянул к нам в Гнездниковский, мои опасения успели полностью подтвердиться.
— В редакции «Комсомолки» и в ЦК РКСМ телефоны оборвали после выхода моей статьи, — рассказывал Шацкин. — Но это пустяки! Это и ожидалось. Любителей драть глотку насчет выдержанной классовой линии и под этот крик обделывать свои делишки у нас хватает.
— Пустяки? — Что-то меня берут сомнения. — А не заклюют?
— Куда им! Наши ребята в ЦК РКСМ, даже если они со мной и не согласны, в обиду меня не дадут. А если кто попытается привлечь к вопросу об оценках в школе более высокие инстанции, сам поставит себя в смешное положение перед ними. Меня другое беспокоит. Все партконференция из головы не идет…
Лазарь имел гостевой билет на XIV партконференцию и, конечно, лучше меня был осведомлен о том, что там делалось. Но что же его обеспокоило?
— Явно между нашими вождями в Политбюро черная кошка пробежала. Кажется, только-только утихомирили страсти вокруг Троцкого и «письма сорока шести», как новая напасть. Товарищ Зиновьев волком смотрит на товарища Сталина, а товарищ Сталин по-тигриному зыркает на Зиновьева. О, на словах они очень вежливы и обходительны, но даже и в речах нет-нет да и проскочит нечто эдакое… — Комсомольский вожак сделал неопределенный жест кистью руки.
— Что, они решили наконец выяснить, кто из них главнее и кто по праву должен носить мантию самого верного ленинца? — рублю напрямик, без дипломатии.
— Нет… — задумчиво проговорил Шацкин, — нет… Думаю, еще не решили. Но они очень быстро идут к такому решению.
— Значит, будет драка. — Вывод напрашивается сам. — На съезде или еще до съезда?
— Это очевидно! — восклицает мой собеседник. — Чтобы драться на съезде, надо укрепить свои позиции до него. И Зиновьев, кажется, уже начал. В Ленинграде на партийных собраниях по итогам партконференции произносят речи, где ЦК порицают за примиренческое отношение к децистам и «рабочей оппозиции», намекают на «национальную ограниченность», содержащуюся в тезисе о возможности построения социализма в СССР своими силами, говорят о недооценке кулацкой опасности и кивают на то, что бухаринский лозунг «Обогащайтесь!», обращенный ко всем слоям деревни, — это и есть линия нынешнего партийного руководства.
Да-а, каша заваривается горяченькая. Если сопоставить слова Шацкина с тем, что я узнал от Рязанова и вынес из нескольких вскользь брошенных фраз Манцева, то Зиновьев действует одновременно и решительнее, и менее самонадеянно, нежели в известной мне истории. Он начал пропагандистскую кампанию сразу после партконференции и не ограничивается Ленинградом. Именно об этом говорят слухи насчет резко обострившихся конфликтов в Оргбюро и Секретариате ЦК, где Зиновьев через верных ему людей — Евдокимова, Крупскую, Николаеву — пытается проталкивать своих сторонников в руководство местных парторганизаций. Впрочем, Сталин отвечает ему тем же, и перетягивание каната идет с переменным успехом. Похоже, не все члены Секретариата и Оргбюро до конца определились, на кого ставить.
— А какова была позиция делегатов конференции? — интересуюсь у комсомольского вожака. Ведь эту позицию во многом можно спроецировать и на предстоящий XIV съезд.
— Очень многие плывут по течению, — с досадой бросает Лазарь. — Закрыв глаза, идут за большинством или голосуют, как секретарь губернской парторганизации скажет. Хотя там и неплохие, искренние ребята есть. Вообще на местах все же поменьше развелось того бюрократического угодничества, которое процветает в Москве и Ленинграде. — Он ненадолго замолчал, потом продолжил: — Я заходил к нашим товарищам с Украины, они вместе со всеми делегатами разместились в Каретном Ряду, в Третьем Доме Советов, это где раньше Московская духовная семинария была. Вот там никакого следа начальственного чванства не было и в помине. Все вместе спали вповалку, на одних нарах. Помню, некоторые делегаты вовсю упражнялись в шутках над секретарем Киевского губкома Постышевым, который там спал вместе с остальными, а рядом — его жена. Правда, я таких скабрезных шуточек не понимаю. Вроде все давно уже взрослые…
— Но все же как настроение у делегатов? — прерываю его воспоминания.
— Разные настроения, — посерьезнел Шацкин. — Проблем-то у нас хватает. Экономика на подъеме, но ни товарного голода мы до конца не преодолели, ни безработицы. Цены стоят выше довоенных, а производительность — ниже. Среди безработных недавно чуть волнения не вспыхнули.
— Не слышал, — замечаю с некоторым недоумением.
— Да это прямо тут, в Москве, на Замоскворецкой бирже труда, — пояснил мне Лазарь. — Там в основном чернорабочие и строители. Бузу подняли по поводу малой оплаты общественных работ и высоких норм, многие от такой работы отказывались. Хотя их понять можно — вон женщины, которых поставили на выкорчевку пней, всего по двадцать копеек в день вырабатывали. Так там потребовали созвать общее собрание безработных и учредить от него контроль над деятельностью биржи. И понятное дело, под этот шумок кое-кто пытался вести агитацию против Советский власти, да и антисемитской болтовни хватало…
Тут в нашу беседу влезла моя жена.
— В такой обстановке всякие там децисты и «рабочая оппозиция» чувствуют себя как рыба в воде, — подхватила она последние слова Шацкина, — и находят себе немало благодарных слушателей. Даже анархисты зашевелились. — Лида покачала головой. — Среди наших студентов пытались агитировать, на заводах воду мутили, а на Первое мая вообще листовки расклеивали и разбрасывали с призывом объединяться для борьбы с большевиками!
— Пока мы не вырвемся из сегодняшних трудностей, недовольных будет предостаточно и желающих воду мутить тоже найдется немало. Тут не воздевать очи горе нужно, а тащить наше дело вперед, несмотря ни на что.
— Да знаю я! — досадливо машет рукой комсомольский вожак. — Только у многих эти трудности вызывают желание шашку наголо — и на прорыв, не считаясь ни с чем. Нахрапом хотят из нынешних затруднений выскочить.
— И много таких?
— Хватает. И мнится мне, товарищ Зиновьев как раз публику такого сорта и рассчитывает за собой повести. Но если так, не того они себе вождя выбрали, не того. Зиновьев о трудности лоб расшибет и сбежит, а эти недоумки останутся у разбитого корыта, — рубанул Щацкин не стесняясь.
— Нам только очередной партийной бузы не хватает! — восклицаю в сердцах. — Как бы ее плоды слишком горькими не оказались.