Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 66)

Моя половинка долго-долго молчит, и чем дольше тянется пауза, тем более грустным делается выражение на ее лице.

— Нас же большую часть дня дома нет. А за маленьким смотреть надо. Да и грустно ему одному будет… — с тяжелым вздохом произносит она наконец. Вот-вот — и заплачет. Или мне так только кажется? В любом случае выход надо найти, ведь невозможно видеть слезы в любимых глазах.

— Слушай, а если… — Вот мелькнула мысль, надо ухватить ее за хвост («как кота!» — тут же пошутило мое сознание) и не упустить. — …если мы устроим котенка у Игнатьевны?

Лида чуть-чуть приободрилась, но, похоже, это предложение большой радости ей не доставило.

— Да-а… Это что же, отдавать его придется? — медленно проговорила она.

— И дома нельзя оставить, и отдавать тоже нельзя? — хмыкнул я.

— А вдруг твоя Игнатьевна брать не захочет? — Видно, что решиться на расставание с котенком моей подруге очень нелегко.

— Так давай и узнаем. Прямо сейчас съездим и проясним вопрос, — чего уж тянуть кота за хвост (что-то меня все на хвост заносит…), в самом-то деле?

Путешествие в вечернем трамвае, уже не переполненном публикой, наш найденыш пережил довольно спокойно, хотя несколько раз изъявлял желание переползти с рук Лиды куда-нибудь еще, вцепляясь в нее своими маленькими, но очень острыми коготками. Когда мы прибыли на место, Игнатьевна, вопреки опасениям (или надеждам?) моей жены, согласилась принять котенка почти без уговоров с моей стороны. Кота определили жить в мою комнату — теперь большую часть времени пустующую (но на всякий случай я продолжал исправно платить за нее). Придирчиво осмотрев и приведя в порядок свое жилище, чтобы не дать повод котенку учинить какой-нибудь беспорядок (будильник, графин, стакан и прочие мелкие предметы перекочевали в шкаф), приступаю к обустройству удобств для нового жильца. Подходящий по размерам ящичек, как и песок для него, удалось раздобыть у дворника. Эмалированную мисочку для еды и блюдечко для молока пожертвовала Игнатьевна.

Больше чтобы успокоить Лиду, клятвенно обещаю Игнатьевне:

— Будем вас регулярно навещать, и если что для котенка потребуется — непременно сделаем или добудем.

Лида согласно кивает, сидя на моей тахте и продолжая поглаживать полосатого зверя, который свернулся клубочком рядом на покрывале (проигнорировав принесенный для него небольшой половичок). Ей потребовалось еще несколько минут, чтобы совладать с собой и с большой неохотой оторваться от этого увлекательного занятия. Но когда она встала, обнаружилось, что под котенком расплывается небольшое мокрое пятно…

Да, домашние животные — дело хлопотное. Пока мы с Игнатьевной суетились, устраняя последствия стихийного бедствия, моя жена держала котенка на руках и ласково выговаривала ему:

— Бедный ты мой котяша, беспризорник малолетний, некому тебя было научить приличным манерам…

Врываюсь в ее монолог со своим предложением:

— Слушай, пусть Котяшей и зовется. А то всякие там Васьки, Мурзики и Барсики меня как-то не вдохновляют.

После непременных в таких случаях споров — к счастью, недолгих и не слишком упорных — котенок все-таки обрел свое имя и стал отныне зваться Котяшей.

В воскресенье, двадцать четвертого мая, мы с женой решили отправиться в Серебряный Бор. Надо же когда-то и просто отдохнуть, а не выезжать на тренировки по стрельбе!

Хотя на автобусные линии в Москве вышли полученные из-за границы вместительные автобусы фирм «лейланд» и МАН, очереди на поездку в Серебряный Бор меньше не стали (разве что продвигалась очередь несколько быстрее, чем в прошлом году). Тут же родилась идея воспользоваться новенькими таксомоторами «рено», только-только начавшими бегать от Свердловской площади до Серебряного Бора. По этому поводу мы с Лидой моментально договорились со своей жабой… целиком встав на ее точку зрения. Все-таки наши семейные доходы были не таковы, чтобы свободно разъезжать на такси.

Солнечная майская погода еще накануне пугала нас дождями и холодами, и, похоже, придется малость повременить, прежде чем заводить речь о купании в Москве-реке. Но сегодня солнце прямо-таки оживило природу. Воздух рощиц, через которые пролегал наш путь, был буквально напоен щебетанием множества певчих птиц. Да, такую разноголосицу в Москве редко где услышишь. Жаль, что я почти не различаю этих птах по голосам.

Уже почти по-летнему жгучее солнце прогревало землю, и мы с упоением вдыхали запахи сосновой коры и прошлогодней опавшей хвои. Над лужайками поднимался пряный аромат трав, разогретых под палящими лучами. Наверное, мы чувствовали в унисон, потому что ладошка моей спутницы все крепче сжимала мою руку…

Когда мы подошли к берегу реки, пришлось убедиться, что мои первые предположения были справедливы и жаркое солнце не успело достаточно прогреть воду. Так что мы ограничиваемся лишь прогулкой по рощам и лужкам, затем по наплавному мостику выбираемся на противоположный, обрывистый берег, повторяя наш первый, прошлогодний маршрут.

С того времени эти тропинки, крутые спуски и заросли ивняка, окружающие маленькие песчаные пятачки у воды, стали для нас очень памятными. Теперь-то мы с улыбкой вспоминали прошлое лето и первую поездку в Серебряный Бор, которая сдвинула что-то в наших отношениях и в конечном счете привела нас в Хамовнический ЗАГС. А ведь тогда нам обоим было совсем не до шуток…

Уже на обратном пути Лида вдруг отвлеклась от воспоминаний и разом посерьезневшим голосом спросила:

— Вот ты мне как-то совсем недавно обещал, что ни в какую политику больше ввязываться не будешь. А ведь соврал, поди?

— Не соврал. Никаких политических интриг за все прошедшее время я не затевал, — отвечаю возможно более твердым тоном.

— Не затевал, так затеешь! — Жена начинает потихоньку заводиться. — Будто я вас, мужиков, не знаю. Так у тебя, помимо всего прочего, еще и свербит — знания свои в ход небось так и тянет пустить?

— Тянет. — Зачем врать? Только лучше эти знания потихоньку, незаметно так, в своей текущей работе использовать. Тем более что у меня с Феликсом Эдмундовичем, кажется, намечается неплохое взаимопонимание по многим вопросам. Да и Манцев меня за шиворот не держит, не строит из себя большого начальника.

— Вот чую, что и не врешь вроде, а все же чего-то не договариваешь! — в сердцах бросает моя любимая.

— Так не перебивай, дай договорить! — отвечаю ей гораздо более миролюбивым тоном. Невдалеке виднеется хвост очереди на автобус, что дает возможность закруглить этот разговор: — Есть один острый момент впереди, которого никак объехать не получится, и каким-то образом в большую политику влезать все же придется. — Видя явное недовольство на лице Лиды, тут же добавляю: — Обещаю, что первым делом обговорю все с тобой. Но ведь не здесь же об этом речи вести? — Мы уже почти подошли к очереди желающих уехать из Серебряного Бора, и моя бравая чекистка молча кивает.

Во вторник, двадцать шестого мая, мне на работу позвонил Лазарь Шацкин и с гордостью сообщил:

— У меня сегодня в «Комсомолке» большая статья вышла! Как раз на одну из твоих любимых тем — о подготовке кадров для социалистического строительства.

— Хорошо, обязательно посмотрю! — Вот ведь хитрец: ничего мне заранее не сказал и даже не обсудил предварительно.

— Всю субботу и воскресенье над ней сидел, — продолжал рассказывать Лазарь. — Меня в пятницу в ЦК РКСМ Коля Чаплин поймал и говорит: Сырцов из Агитпропотдела звонил и просил дать статью для комсомольцев о новой установке последней партконференции насчет того, чтобы поднажать на дело воспитания новых кадров, — а у тебя, мол, перо бойкое, да и даром, что ли, мы тебя в Комакадемию учиться посылали. Пришлось срочно писать.

Раз такое дело, зря я его поспешил в хитрецы записать. Пойду в наш читальный зал, взгляну, что он там сочинил.

Получив свежий, еще не подшитый номер «Комсомольской правды», листаю страницы. Сначала глаз цепляется за информацию о пуске в понедельник в Москве первой в СССР государственной фабрики канцелярских принадлежностей «Союз». Затем, на развороте, обнаруживаю большой «подвал» под несколько выспренним заголовком: «Битва за знания — битва за социализм». Так и есть, подписано Шацкиным. И что же тут у нас?

«При царизме привилегии имущих классов позволяли выходцам из этой среды получать самое лучшее образование. Напротив, гнет эксплуатации бросал трудящиеся классы в бездну темноты и невежества. Почему образование в руках господствующих классов являлось средством порабощения трудящихся? Потому что обладающий знаниями техник, инженер, управляющий, подкупленный капиталом, неизбежно стоял выше не обладающего знаниями простого рабочего, а рабочему отсутствие знаний мешало скинуть со своей шеи этих агентов капитала и взять управление производством в свои руки.

Социалистическая революция свергла гнет эксплуататоров, но она не может моментально изменить неравное распределение знаний. Поэтому невозможно ставить перед собой задачи социалистического строительства, если одновременно не задаваться целью вырвать монополию на знания из рук представителей прежних господствующих классов. Недаром Владимир Ильич Ленин в своей речи на III съезде РКСМ уделил такое внимание необходимости учиться, овладевать знаниями настоящим образом. Наша важнейшая цель, цель коммунистической молодежи — овладеть знаниями и превратить их из орудия эксплуатации в орудие социалистического строительства!»