Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 32)
У меня, на Малом Левшинском, она вела себя как ни в чем не бывало, нисколько не смущаясь ни новым местом, ни присутствием Игнатьевны. Лида как-то очень быстро с ней спелась, и они совместно принялись активно вмешиваться в мою подготовку к сборам. Наблюдая, как я достаю из антресольного шкафчика сапоги, Игнатьевна запричитала:
— Что же ты, соколик, в такую стужу в сапогах отправляешься? Небось валенками и не подумал запастись?
Продемонстрированные мною теплые фланелевые портянки не сбили ее со скептического настроя:
— Так я гляжу, у тебя их одна пара всего! А ну погодь. — И с этими словами она скрылась за дверью.
Через несколько минут моя хозяйка вернулась с несколькими кусками теплой байковой ткани, нарезанными как раз по размеру портянок.
— На вот, держи! — С суровым, не допускающим возражений видом она протянула мне теплые портянки. — Ну чисто дите, совсем никак нельзя без догляду оставить. А ты куда смотришь? — повернулась она к Лиде. — Эх, молодые… Ладно, — сменила она гнев на милость, — пойдем-ка, касаточка, соберем ему на завтра поснедать на дорожку. Сытый будет — не замерзнет.
Впрочем, хлопоты Игнатьевны были не чересчур навязчивыми, и она уже в девять вечера достаточно тактично объявила после совместного чаепития, что отправляется спать.
Глядя на Лиду, можно было подумать, будто она всю жизнь прожила в этой квартире. Даже направляясь в ванную, она озаботилась лишь тем, чтобы натянуть на себя коротенькую нижнюю сорочку, — и то, как мне показалось, лишь затем, чтобы случайно не шокировать добрую старушку, разгуливая в наилучшем из своих костюмов.
Впрочем, может быть, она лишь хотела выглядеть именно такой? Но вот чего она совершенно не могла скрыть — так это страха.
— Витя, ну что тебе стоит? Возьми с собой «зауэр»! — громко шептала она мне на ухо, похоже не замечая, что ее тонкие, изящные пальцы с такой силой вцепились мне в плечо, что наверняка останутся синяки.
— Ни к чему! — пытаюсь вразумить ее рациональными объяснениями. — Хотели бы убить — пальнули в темноте из переулка в спину, и все дела. Тут что-то другое. И в этом другом надо разобраться, а «зауэр» здесь не помощник.
В ответ девушка тихонько заплакала. Сильный аргумент. Очень сильный — у меня аж сердце сжалось. Но уступать я не собирался.
— Пойми, глупышка, — втолковывал я ей, слизывая слезы поцелуями, — нам, как начсоставу, непременно выдадут личное оружие, которое мы будем обязаны носить, находясь на службе. А вне службы мы в течение сборов оказаться никоим образом не сможем.
Конечно, объяснение глупое — вряд ли мы там с заряженными револьверами будем расхаживать, — но, чтобы унять слезы, и такое годится. Главное — говорить спокойным, уверенным голосом…
Незаметно ко мне подкралась дремота. Разбудил меня толчок остановившегося состава, и одновременно получаю тычок под ребра от соседа, занимавшего противоположную верхнюю полку.
— Тверь уже, сонная тетеря! Выскакивай давай!
Подхватив портфель и сапоги, спрыгиваю в проход, споро обуваюсь и бегу догонять свою учебную команду. Наш молоденький сопровождающий, Дубровичев, которого язык не поворачивался называть Яков Александрович, устраивает еще одну перекличку и, удостоверившись, что за время пути никто не потерялся, ведет команду к выходу из вокзала, где уже ожидают несколько саней, запряженных переминающимися с ноги на ногу на морозе лошадками. Коняшки мотают головами, изредка всхрапывают и пускают пар из ноздрей. Возницы одеты в шинельки — значит, это за нами из части пожаловали. Путь, как сказал сопровождающий, неблизкий — больше двадцати верст, так что ползти будем часа три, не меньше.
Рассаживаемся по нескольку человек в сани на солому, прижимаясь друг к другу, чтобы в пути было не так холодно, и трогаемся в путь. Для начала заезжаем в штаб дивизии, чтобы разобраться с наличием «лишних» людей. Все выяснилось довольно быстро: буквально сразу после отъезда нашего сопровождающего в Москву в штаб пришли уточненные списки, где значилось уже не тридцать, а тридцать шесть человек.
От штаба дорога наша ведет к усадьбе Сахарово, которой когда-то владел генерал-фельдмаршал Гурко. А теперь там расположились недавно устроенные летние лагеря 143-го полка. Нас же, разумеется, собирались поселить не в палатках, а в частично пустующих помещениях усадьбы, которые в летний период предназначались для размещения штаба полка и подразделений обеспечения.
Впрочем, кое-какие службы размещались там и зимой, а располагавшееся неподалеку стрельбище активно использовалось. По приезде мы построились на расчищенном плацу перед главным зданием усадьбы, и к нам вышел высокий, статный командир, довольно еще молодой — лет тридцати, не больше. Кавалерийский башлык скрывал петлицы на шинели, и потому определить его должностную категорию на глаз было невозможно.
Скомандовав «Смирно!», Дубровичев, печатая шаг, подошел к высокому командиру и отрапортовал:
— Товарищ командир полка! Учебная команда начальствующего состава для представления по случаю прибытия на зимние сборы построена!
— Вольно! — скомандовал высокий, глядя на нас внимательным, даже немного озабоченным взглядом. Обычное русское лицо, немного курносый нос. Никаких особых, бросающихся в глаза черт или примет. Но не покидает ощущение, что где-то я его видел. В этой жизни или в той?
— Товарищи начальники! — прозвучал хороший «командный» голос комполка. — Я командир Сто сорок третьего стрелкового полка Сорок восьмой Кашинско-Тверской дивизии имени Тульского пролетариата Александр Михайлович Василевский. Начиная с этого момента, вы все считаетесь на действительной военной службе. Сейчас вам выдадут обмундирование и покажут ваши места в казарме. Знаков различия у вас не будет, потому что вы не проходили аттестации на должностные категории. Такая аттестация будет проведена по итогам сборов, а до тех пор все вы будете именоваться курсантами. Поскольку ваша учебная команда принадлежит к политсоставу, возглавит ее и будет непосредственно руководить прохождением вами сборов помощник военкома полка Филимон Яковлевич Гарц. — С этими словами вперед выступил прежде державшийся за плечом своего командира невысокий худощавый человек со впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, с тонким носом и резко очерченной складкой близ плотно сжатых губ. — Желаю вам успешного прохождения учебы! Командуйте, Филимон Яковлевич! — коротко бросил Василевский, четко исполнил поворот налево и отправился к главному зданию усадьбы.
— За мной, шагом марш!
И, повинуясь команде, мы несколько нестройно зашагали к дверям, которые, как оказалось, вели в столовую. Уже темнело, и обеденное время давным-давно миновало, но о нас все же позаботились, что я тут же записал в плюс молодому комполка. Горячий обед после мороза, несмотря на его невеликие размеры и не слишком высокие кулинарные достоинства, пришелся очень кстати. После чего помощник военкома полка повел нас в каптерку. Там мы обзавелись шинелями, гимнастерками комсоставовского образца, которые именовались «рубаха-френч», галифе, ремнями, портупеями с кобурой, зимними шлемами, а кое-кто — и сапогами. Глянув на мои сапоги, каптер буркнул: «Сойдут за уставные». По тому же принципу некоторые новоявленные курсанты остались в своих френчах и галифе.
Остаток дня ушел на получение наганов в оружейке, знакомство нашего руководителя с доставшимися ему подопечными, на ужин, обживание в казарме, осмотр и чистку оружия, подгонку обмундирования, подшивание подворотничков и прочие важные армейские мелочи.
Сборы зимой — далеко не самое приятное времяпрепровождение. Хорошо еще, что большая часть занятий проводилась в классе, а не на открытом воздухе. Начали мы, однако, не с класса, а с посещения артиллерийских парков дивизии, где как раз проводились занятия приписного состава артиллеристов, призванных на краткосрочные двухнедельные сборы для отработки действий в зимних условиях. Для нас занятия были чисто ознакомительными — нам рассказали о материальной части и принципах боевой работы артиллерии дивизионного звена.
— Наша гаубичная батарея имеет на своем вооружении два типа сорокавосьмилинейных гаубиц, — рассказывал нам командир этой батареи, картинно положив руку на ствол орудия и любовно поглаживая его, — образца одна тысяча девятьсот десятого года на основе французского орудия фирмы «Шнейдер», произведенные на Обуховском заводе, и образца девятого года на основе немецкого орудия фирмы «Крупп», произведенные на Петроградском и Путиловском заводах…
— А какая лучше? — прервал рассказ бесцеремонный выкрик кого-то из нашей учебной команды.
— Какая? — поднял голову молодой командир. — Пожалуй, про разницу между клиновым и поршневым затвором я вам толковать не буду, а скажу так: лучше та гаубица, за которой ухаживают нормально, и она не подведет тебя неожиданно в бою. Вот так-то. — И, не давая задать других вопросов, продолжил: — Батарея состоит из шести таких гаубиц…
Переместившись по артиллерийскому парку, мы попали под опеку другого командира батареи. В отличие от первого, он был явно из офицеров еще старой армии. Видимо, только что завершились занятия с группой артиллеристов приписного состава, и командир батареи, утомившись, вел свой рассказ облокотившись на щит и ствол орудия и закурив папиросу: