Андрей Кокоулин – Ветер и мошки (страница 11)

Здесь было также, только водой стали люди, и шел я против течения. Меня толкали, цепляли, пытались развернуть в обратную сторону и поневоле заражали паникой и ощущением, что там, откуда они бегут, разверзлись то ли небеса, то ли земля, то ли обе структуры вместе. Разумеется, пробираясь, я старался, чтобы меня не зашибли, а, оказавшись ближе к обочине, даже спросил у бородатого мужичка, опирающегося на палку и хмуро наблюдающего за столпотворением в воротах, что случилось.

Клянусь, Аннушка, так странно на меня еще никто до этого не смотрел. Даже твой покойный папа, Егор Андреевич, будучи в горячке, когда вдруг терял соображение и представлял в моем лице у изголовья инфернальных персонажей, сошедших до его души, не таращился на меня такими глазами.

Будто я комод.

Да-да, светлый птенчик мой, меня восприняли как неуклюжий предмет мебели, вдруг обнаруживший способность к общению. К чести мужичка, он довольно споро опомнился, правда, внятно объяснить происходящее не смог. Крепкие пальцы его все время крутили бороду, и я, честно говоря, стал побаиваться, что он вырвет ее клоком, да и сунет в рот.

По его словам, сам он еще полчаса назад находился в Катерищеве и шел из дома своей сестры в скобяную лавку на Константинопольской улице за ручками к сундуку и кое-каким инструментом. А вот потом — провал. Помрачение сознания. И ладно бы у него одного! Вся улица будто остановилась, чтобы запечатлеться на фотографическую карточку. Хлоп! — и кто в бег, кто вповалку на мостовую.

Мужичок, ясно, в бег. Объяснил, что его словно гнало что-то из города. Словно сила какая-то непонятная. А он уже у ворот, чуток придя в себя, обнаружил, что хохочет. Бежит и хохочет. Не управляет собой. В голове какие-то щупальца, нити, маски скоморошьи, скачет кто-то, огнем желтым дышит. Еще ему запомнилось, как из дома купца Милуевского женщина из окна второго этажа выбросилась. И треск ее черепа, приложившегося о камни, запомнился.

Отпустило его на обочине, шагах в тридцати от южных ворот, где, собственно, я к нему и обратился. Оказалось, что так дико на меня посмотрел он потому, что уже людей за людей и не воспринимал, и разума в их действиях не видел.

Думал, конец света. В его соображении конец света именно таким и представал: паника, все бегут незнамо куда, как лошади в шорах, и земля проваливается прямо в ад. Отваливается ломтями, саженями, уносится вниз, в геенну, прямо из-под пяток. Я сказал ему, что не вижу никакого ада, а вижу лишь приступ коллективного психоза. Поскольку я, как ты знаешь, одно время имел отношение к возведению корпусов Химического университета в Пернове и, достаточно часто бывая в старом здании, водил знакомство с профессорами Быковлянским и Эггером, то подумал вдруг, не распылил ли кто в городе некий газ, который и оказал такое жуткое воздействие на психику горожан. Все мы были свидетелями недавнего воззвания в „Сторожевом листке“, где Кочасов предлагал встряхнуть мещанское болото каким-нибудь чудовищным актом. Оно! — подумалось мне. Оно! Тот самый Акт! Тогда становилась понятной и разница в поведении людей. Кто-то просто вдохнул много газа, оказавшись в самом центре его распространения, и, видимо, продемонстрировал типическую реакцию, а кто-то, будучи отравлен газом на периферии, получил небольшую дозу и впал во временное помешательство. Если уж есть так называемый „веселый“ газ, то наверняка химикам известны и менее безобидные газы, с помощью которых можно легко отправить целый город на тот свет.

Памятуя это, я надушил платок подаренной тобой, душенька, пражской водой, и, прижимая его к лицу, пошел дальше. Люди все также бежали из Катерищева, но исход их замедлился, и даже столпотворение в воротах вроде как прекратилось: автомобили разъехались, часть телег и брошенный „паровик“ оттянули в сторону, кто сцепился, расцепились. При мне уже вытолкали наружу карету с испуганной дамочкой, которая осталась без кучера. Лицо у дамочки было белое, как полотно.

Так я вошел в Катерищев.

Тут, наконец, обнаружился представитель власти, а именно городовой блюститель порядка в чине старшего унтер-офицера. Основательный, крепкий человек с густыми усами, он стоял у постовой будки с непокрытой головой и не обращал внимания на творящийся вокруг хаос ровно до того момента, пока мимо него не случилось пройти мне. Видимо, сам мой ход вопреки общему течению, послужил для него сигналом к жизни. Его выстрелило за мной, будто пулю из ружья. Обежав меня в пристуке голенищ, старший унтер-офицер встал передо мной, перегораживая проход по тротуару.

— Господин! — строго произнес он, словно я что-то нарушал.

— Да? — спросил я, отнимая платок.

Полицейский пошевелил усами, должно быть, учуяв пражскую воду.

— Вы куда это? — спросил он.

Всем видом своим он старался придать значимости себе и своему вопросу, но глаза его были беспокойны и поблескивали от страха. Я сказал ему, что иду в городскую управу с отчетом об инспекции тракта. Это унтер-офицера необыкновенно взволновало, он надул щеки, несколько раз рубанул ладонью воздух и повернул голову в ту сторону, куда я направлялся.

— Туда нельзя, — сказал он отчаянно.

Пожалуй, ни мне, спроси я об этом, ни самому себе разъяснить свой запрет городовой бы не смог.

— Нельзя? — изумился я.

— Самым решительным образом!

— Но как же? Неужели там взорвали газ?

— Газ?

Обеспокоенность унтер-офицера возросла многократно, и я натурально, душенька, испугался, что его хватит удар. Какой-то дикой, раздерганной пантомимой он показал мне, что понял, почему я прижимал платок к губам, и, вдохнув, торопливо закрыл нижнюю половину лица рукавом мундира. Глаза его выпучились.

— Где взорвали? В центре? — глухо спросил он сквозь ткань.

Я едва его расслышал и сообразил, что он спросил, только когда, выражая непонимание, уже пожал плечами.

Унтер-офицер опустил рукав.

— Я про взрыв, — быстро заговорил он, стараясь не дышать между фразами. — Вы его слышали? Вы видели людей, которые это сделали?

— Нет-нет, — сказал я, — я всего лишь предположил, что причиной бегства из города стал взрыв газа.

Полицейский изменился в лице.

— Не сейте мне панику! — рявкнул он.

— Но как же… — сказал я, предлагая унтер-офицеру самому оценить то, что творится у него за спиной.

— Что?

Представитель власти шевельнул усами и, следуя моему жесту, во второй уже раз развернулся на каблуках. Видимо, все еще имеющая место, пусть и поредевшая толпа на выезде, возымела действие на унтер-офицера, и он, потрясая кулаком и совершенно забыв обо мне, поспешил на вверенный ему пост.

— Куда? — раздался его рык. — Бесовы дети! Господа! Ничего ж не горит! Что за беспорядок!

Получив таким образом свободу, я заторопился в обратную сторону.

Признаюсь тебе, дорогая Аннушка, как на духу, уже через несколько мгновений я пожалел о своем решении. Случалось ли тебе видеть сон, в котором ты оказывалась в знакомом и, может быть, родном городе, но совершенно вымершем, лишенном людей? Словно горожане исчезли куда-то буквально за секунду до твоего появления?

Между тем, путь мой по Шелеховскому проспекту до городской управы будил именно такие мысли. На выносных столиках восточной кофейни из крошечных чашек еще вился кофейный дымок, лежали шляпы и перчатки, шелестела страницами забытая книжка, портсигары и портмоне метили столешницы, но все посетители заведения, что снаружи, что внутри, как будто провалились под землю.

В лавках напротив тоже не было ни души. Два автомобиля, не поделив широкую брусчатку, притерлись друг к другу у столба вечернего освещения, но без водителей и без пассажиров. Словно на короткий миг обрели самостоятельную волю да не смогли с ней совладать. Люди не глазели из окон, не выглядывали из арок и подворотен, не прогуливались, не шли мимо. Не слышалось ни человеческой речи, ни самого малого, привычного уху отголоска городской жизни, вроде звона дверного колокольчика, громыхания тележки зеленщика или шелеста одежд. Один только стук моих каблуков гулко резонировал от стен.

Тр-рум, тр-рум.

Грудь мою стеснило. Я почувствовал себя единственным обитателем Катерищева, хотя стоило мне повернуть шею, и я увидел бы, что метрах в двухстах, за изгибом проспекта, жизни хоть отбавляй.

Но вся она будто бы уже не имела отношения к городу.

Белое, двухэтажное здание управы встретило меня полнейшим безразличием. С парадного крыльца исчез караульный, который по распоряжению Василия Игнатьевича обязан был присутствовать на входе. Внутри — полнейшая тишина. И сквозняк. Кто-то забыл притворить окно, и по коридорам, дергая занавески и шинели на вешалках, бродил ветер.

Стул регистратора был пуст — ни себя представить, ни осведомиться, на месте ли необходимый мне имярек, я не смог. С другой стороны, я уже находился в сомнении, имеет ли значение моя инспекция и бумаги с замечаниями, что я привез. Не случилось бы оказии, что нынешняя моя суета с трактом отойдет далеко на задний план.

И все же по широкой лестнице я поднялся на второй этаж, и там, представь, у начальственного кабинета нос к носу столкнулся с секретарем Ионой Федоровичем Чиляйкиным. Человек он был весьма трезвых суждений, но на меня взглянул сердито, поскольку я поднимался без предварительного доклада.

— Ай-яй-яй, Григорий Сергеевич, — закачал головой он, — нарушаете структуру хождения дел.