Андрей Кокоулин – Погибель (страница 28)
Снизу раздавались визги и царапанье, кто-то невидимый топтался на лестнице. Выползень больше не показывался, таился. В узком окне темнела, укрывая собой мертвый Баннесварди, сосущая аззат из мира нифель.
Клембог с высоты своего роста посмотрел на Каплю. В белом, уже изрядно помятом и загрязнившемся платье она все равно казалась невинной сердцевиной удивительного цветка, лепестками которого были плоть, кожа и железо, люди и их доспехи и оружие.
Гауф усмехнулся, когда заметил, что Худой Скаун, покопавшись в носу, опустил грязные пальцы на лоб Большого Быра. Мне будет тяжело терять их, подумал он. Я бы не хотел никого терять. Ни раньше, ни сейчас.
Только я ли выбираю, что будет?
Клембог вытащил меч из ножен, укрепил острием в полу и сложил руки на навершии. Вот так. Он готов. Предки потом дадут выспаться. Мертвые, они что-то изрядно присмирели. Эх, Жаркий тиль, Жаркий тиль…
Периодически Клембог оглядывался на спящих, контролируя, чтобы никто во сне не выполз из света. Стоял, вспоминал прошлое, не забывая вслушиваться в шорохи и визги и всматриваться в плывущие в проеме тени. Плечо подергивало, но слабо. Думалось, как там Ас-Клакет, занял ли нижние этажи, строит ли каменные перегородки у спален? Времени у них должно быть достаточно.
Кяфизы сонно позвякивали. Шесть. Теперь – шесть. Серебро в меди. Хорошо им было в свете Капли, безопасно.
Сбрасывая дремоту, Клембог пошевелил плечами. За окном процокала мертвая лошадь. Будто в спокойном прошлом, в Шиганноне. Под вечер воздух там становился теплым, почти парным, белесая взвесь колыхалась между домами, и Клембог, помнится, то ли гарцевал, то ли плыл в ней на бастийском огненно-рыжем жеребце по кличке Гастон, безотчетно желая, чтобы Беата вдруг выглянула в свое окно. Второй этаж, дом на улице Гершиноля-мечника. Рядом – парковые дорожки. Он еще привставал на стременах, пытаясь высмотреть…
Клембог открыл глаза.
В каких-то двух-трех ахатах висела косматая морда выползня. Тварь ждала, когда он хотя бы на немного выпадет за линию света. Подрагивала когтистая лапа, готовая мгновенно чиркнуть по шее или по лицу.
Гауф медленно отклонился назад, и выползень с разочарованным шипением пропал в фиолетовой тьме. Достать его мечом вряд ли бы получилось.
А ведь заснул!
Клембог, в последний момент придержав кулак, стукнул в боковину шкафа.
– Что? – отозвался чутко спящий Хефнунг.
– Ничего, – шепнул Клембог.
– Сменить?
– Спи пока.
Клембог обошел спящих, чуть повернул одного из братьев Енсенов. Звякнуло железо. Капля вдруг подняла голову.
– Что-то случилось?
– Нет, – сказал Клембог.
– А я все жду, когда перестану быть собой, – сказала девушка. – Не могу заснуть. Это ведь случается внезапно?
– Наверное.
– Знаете, были такие куклы на ниточках?
– На ниточках?
– Я помню откуда-то. Кукла такая, с длинным носом. Она как бы самостоятельная, если не видеть, что все ее движения – от усилий человека, который прячется за занавесом. Он дергает, и кукла идет в нужное место. Танцует, открывает рот.
– У меня был конь на палочке, – сказал Клембог. – Но давно. Потом отец сказал, что детство мое кончилось, и меня перевезли в одну из Башен. Там было много детей, нас учили биться с нифелью и ее тварями.
Капля села.
– Вы можете обнять меня? – Темно-светло-синие глаза грустно посмотрели на гауфа. – Не подумайте только…
– Нет, не подумаю.
Клембог аккуратно переступил через Ольбрума и кое-как умостился на краешке своего плаща. Капля поднырнула под его руку.
– Вы живой, – сказала она, уткнувшись лбом гауфу в шею.
– Но иногда я тоже ощущаю себя куклой.
Большой Быр шумно выпустил газы.
– О, задница, – пробормотал, отворачиваясь, Худой Скаун. – Вонючая шерстяная задница. Большая, как Быр.
Капля вжалась носом Клембогу в грудь.
– Боже!
За окном вновь процокала лошадь. Ей, мертвой, незачем было спать. Цок-цок, цок-цок. Безостановочно. Который круг?
– Самое противное, – сказала Капля, – что ничего нельзя изменить.
– Ну, нет, – огладил ее плечо Клембог, – если бы я верил в это, то не пошел бы через нифель.
– Но для меня-то все равно ничего не изменится.
– Кто знает? Ты же не имеешь понятия, что будет за падением в Колодец.
– А что будет? Ничего, – сказала девушка и тронула кяфизы на шее Кеюма. – Странно у вас все. Тридцать три богатыря, чешуей как жар горя…
– Это откуда?
– Наверное, из прошлой жизни. Они, кажется, выходили из моря.
– В чешуе? Морские змеебоги?
Капля рассмеялась.
– Нет, они были люди. Только как толстяк – усатые.
– Ты жила в диком месте, – улыбнувшись, сказал Клембог. – Хотя… У нас из Шанг-Лифея, Океана Безумия, тоже возвращались разные…
Они замолчали.
Похрапывал Большой Быр. Беспокойно ворочался Хефнунг, потому что один из братьев Енсенов бодал головой его живот. Цольмер даже во сне творил какие-то знаки – его пальцы сплетались и расплетались, на мгновение застывая то в одном, то в другом сочетании.
Свет пульсировал.
Капля задремала, засопела тихонько, грея кяфизы своим дыханием.
Клембог, подождав, толкнул рукой Туольма.
– Иквар, – прошептал он, – твое время.
– Мое? О, предки!
Туольм покрутил шеей и встал. Кредлик рухнул в образовавшуюся пустоту, притянув подушкой сапог Большого Быра.
– Ага, поспишь тут! – встал вслед за Туольмом Худой Скаун. – То сказки, то змеебоги… И нет чтоб на ухо.
Подобравшись поближе к узкому окну, он без стеснения приспустил штаны. Струйка мочи выстрелила наружу, орошая улицу.
Клембог позволил себе закрыть глаза.
От Капли шло тепло, обычное тепло человеческого тела. Не повезло девчонке, подумалось ему. Лишили памяти, сделали Погибелью. Наверное, жила себе где-то, ничего не ведая. Что с ней будет потом? Вернут ее боги, откуда взяли? Не хотелось бы злой судьбы.
Клембог обнял Каплю покрепче. Если ее вновь потянет к себе Колодец, он хотя бы почувствует. Спи, девочка, спи.
Самому ему приснился отец, не тот запершийся в Третьей Башне и сгинувший в ней безумец, а еще полный сил властитель Дилхейма, провожающий сына к Хребту Йоттифа в пограничную заставу Гойхан-Ликк.
Сколько времени прошло? Двенадцать лет.
Ингмаррун пестрел разноцветными полями, на Второй Башне к проезду подняли вымпел, солнце грело наплечники.
Мимо небольшого отряда катили телеги на Шиганнонский рынок – с корзинами, полными крапчатых яиц, с поросятами в клетках, с зерном и орехами в мешках, с копнами сена, на верхушках которых сидели и лежали беззаботные мальчишки.