Андрей Кочетков
Небесная лужайка
Киносценарий
[С памятью к Раймунду Луллию, Генриху Сýзо, Сервантесу и М.де Унамуно]
«Если внутри и вокруг меня есть столько
воспоминаний, которых я уже не помню, то
это забвение может относиться и к жизни,
которую я прожил в теле другого человека.
Забвение стирает всё. Но что же тогда значит
бессмертие души? У существа, которым я стану
после смерти, больше не будет повода вспоминать
о том человеке, какого я представляю собой со
дня моего рождения, так же, как этот человек
не помнит, каким я был до своего рождения»
(Марсель Пруст «Содом и Гоморра»)
лица:
АНДРЕЙ
НИКИТА
БОМЖ МАКС
ДЕВОЧКА МАРТА
МАТЬ МАРТЫ
АПТЕКАРША ГАЛИНА ГЕОРГИЕВНА
ПЕНСИОНЕР ИВАН АФАНАСЬЕВИЧ
АДМИНИСТРАТОР ЦЕНТРА МОСКОВСКОГО ДОЛГОЛЕТИЯ
ПЕНСИОНЕРЫ из ЦЕНТРА МОСКОВСКОГО ДОЛГОЛЕТИЯ
МАЛЬЧИК в ВОСПОМИНАНИЯХ АНДРЕЯ
ПРОДАВЩИЦА ЦВЕТОВ
ПРОДАВЩИЦА в КОНДИТЕРСКОЙ
ПАРЕНЬ
ДЕВИЦА
ДВА СПАСАТЕЛЯ
УЛИЧНЫЕ ПРОХОЖИЕ
Сон Андрея. Церковная капелла. Под высокими сводами звучит небесный респонсорий, возвещая о начале нового дня. Андрей сидел среди нижних сидений правого хора на своём тайном месте.
АНДРЕЙ (говорит себе). Посиди-ка немного, посиди ещё, прежде чем воспринять утреннюю звезду и идти к трапезе...
Оцепенев, словно застыл он в лучах ниспадающего утреннего света и в них обрёл забвение себя самого и окружающих вещей.
Ах, любезный Боже!.. Если бы сумел я придумать какой-нибудь любовный знак во свидетельство того, что я Твоего, а Ты моего сердца вечная любовь и её не может стереть никакое забвение...
Слёзы текли по его лицу. Отбросив спереди свой монашеский скапуляр и приоткрыв свою грудь, Андрей взял в руку грифель и, смотря на своё сердце, произнёс:
Господи, не могу и не умею запечатлеть Тебя глубже в себе. Умоляю Тебя, чтобы Ты начертал во мне святое имя Своё, чтобы ему никогда не уйти из моего сердца!
Андрей проткнул грифелем плоть возле самого сердца и стал тыкать им, туда и сюда, сверху и снизу, пока не начертал на своём сердце имя «IHS». Кровь побежала по телу вниз к чреву, но он почти не ощущал боли. Израненный и истекающий кровью, преклонил он перед распятием колени свои.
Господи, погляди-ка, любовники мира сего рисуют своих возлюбленных на одеждах. Я же запечатлел Тебя кровью своею в основание моего сердца...
Погрузив пальцы в ранку и смочив их своею кровью, приник ими к своим губам. Тело его, обмякнув, со стоном и грохотом осело на пол. Раскинув руки крестом, лицом вниз, распластался он на каменных плитах.
•••••
Квартира Андрея. Утро. В комнате полумрак. Ранний утренний луч солнца сквозь полураскрытую балконную дверь понемногу высвечивает очертания комнаты: бликует в стёклах книжного шкафа, на мониторе компьютера на рабочем столе, сдавленного книгами и коробками, скользит по фотопортрету молодого человека, стоящему на полке, и лежащему рядом мобильному телефону. По стене – от рабочего стола к балкону – развешаны в несколько рядов листы испанской рукописи, прикреплённые к обоям булавками. На полу – брошенная рубашка и брюки, вокруг дивана упавшие с него горки книг. Да и сам широкий диван завален ими, альбомами, музыкальными и кино- дисками. Приглядевшись в утренней полудымке, не сразу можно различить на нём среди этой груды спящую ничком фигуру с раскинутыми руками. На затемнённой стене комнаты солнечный луч проявил распятие оконной рамы.
Раздаётся звук упавших книг. Андрей переворачивается с лёгким стоном на спину и медленно, на локтях, полусогнутый приподнимается на диване, – очередная порция книг с грохотом оказывается на полу. С усилием раздирает он слипшиеся веки, и некоторое время пребывает в своём сонном мóроке, постепенно возвращаясь в сегодняшний день. Откинув одеяло, с недоумением смотрит на свою чистую обнажённую грудь, ощупывая её рукой. Кряхтя потягивается, и очередной книжный залп стряхивает с него остатки нездешнего бытия. Опрокинувшись на диван навзничь, Андрей стукнулся затылком о книгу. Отпихнув из подголовья том Сервантеса, шарит рукой под подушкой и, вытащив пульт от телевизора, машет им в сторону экрана.
На экране возникает сцена балаганного представления бродячих актёров из фильма Ингмара Бергмана «Седьмая печать».
АНДРЕЙ (с сонной хрипотцой). Ах, как же я тоскую по Средневековью!.. (Слегка приподнявшись на локтях, смотрит на экран.) Тогда... тогда весь скарб сочинителя умещался в одном мешке... все декорации сводились к старому одеялу, подвешенному на двух верёвках... а сама сцена – четыре скамьи, поставленные квадратом... (Смотря на экран, шарит рукой по полу.) Да и всей труппы-то – бродяга-актёр да мальчишка, играющий даму: бьют в барабан, собирают медяки, спят на полу и ходят голышом... (Нащупав рубашку, вытягивает её с пола на диван.)
Сбросив одеяло и опустив левую ногу с дивана, цепляет ею тапочек; не обнаружив второго, раскрыв балконную дверь настежь и вдохнув несколько раз полной грудью свежего воздуха, включив по дороге свет в коридоре, прыгает в трусах на левой ноге в ванную комнату, в которой вот уже четвёртый месяц как не работает свет. Сбросив с себя трусы, залезает в душевую кабинку, сомкнув полупрозрачные её створки.
Ой!.. опять горячую воду отключили... А-а-а... (Судорожно напевает под холодным душем.)
A Aragó n’hi ha una dama...
Que és bonica com un sol...
Te la caballera rossa...
Li arriba fins els talons.
Ai, amorosa...
Приняв душ, вылезает из кабинки и обворачивается длинным полотенцем. Скачет на одной ноге на кухню, где обнаруживает второй, правый, тапочек. Достаёт из холодильника бутылку ряженки, сметану и пакет с сырниками. Садится за стол и, предварительно взболтнув бутылку, наливает в кружку ряженку. Вскрыв стаканчик со сметаной, сооружает на краю тарелки сметанную горку и выкладывает перед ней несколько сырников.
(Пригубив ряженку, прислушивается к звуку телевизора.) Может, и впрямь стоит предпринять новый священный крестовый поход. (Фантазируя, создаёт «святое воинство» для похода, разрезая сырники на небольшие кусочки.) И едва лишь наше воинство тронется в путь, (Двигает кусочки сырника к сметанной горке.) в небе загорится путеводная звезда и пойдёт по небу, видимая лишь крестоносцам.
Подняв вверх кусочек сырника, накалывает его на вилку, смотря на него сквозь железные зубья, словно через забрало рыцарского шлема. Поглощает сырник с вилки.
Если же в дороге кто-нибудь заиграет на дудке, отбери и разбей её: (Ещё одним кусочком сырника стало меньше.) не верь искусству, не верь науке... И гони в шею всех этих цирюльников и герцогов, переодетых под Санчо: (Ест один за другим «заклеймённый» кусочек сырника, макая его в сметану и запивая ряженкой.) лжец! ворюга! болтун!.. (Подливая в кружку ряженку.) Если же кто-то умрёт в дороге, доспехи будут его саваном, (Заливает кусочки сырника сметаной.) а об остальном позаботится вороньё. (Расправляется со своей «жертвой».) Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов... А когда поход завершится победой... (Выстраивает из кусочков сырника башню.) или когда все крестоносцы погибнут (Разваливает башню и поедает её.) – тогда звезда упадёт с неба, и место, куда она упадёт, будет могилою для героев. (Втыкает вилку в сырник.) А там, где гроб, там и колыбель, начало всех начал. (Подцепив вилкой сырник и обмакнув его в сметану, съедает его; допивает из кружки ряженку.)
Облизав тарелку, поставил посуду в раковину. Убрав пакет с сырниками, недопитую бутылку ряженки и сметану в холодильник, возвращается в комнату, разгладив по пути перед зеркалом в коридоре свои влажные растрёпанные длинные волосы.
Сворачивает одеяло. Поднимает брюки и, упавшие с дивана на пол, книги; раскладывает их на диване.
Выключив телевизор, включает компьютер. Окинув взглядом листы испанской рукописи, приколотые к стене, и отколов нужную страницу, садится за компьютер. Набивает на чистой странице экрана монитора текст, изредка заглядывая в лежащий перед ним испанский листок.
(Бормочет.) «В канцелярию Королевского совета Его Величества». Так... «Я, Мигель де Сервантес Саавéдра... свидетельствую, что Ваше Величество милостиво поручило мне собрать два миллиона и ещё пятьсот с лишком мараведú в королевстве Гранада... Во исполнение сего я уплатил залог в четыре тысячи дукатов. Срок, отпущенный мне на взыскание пóдатей, истёк. Не соблаговолит ли Ваше Величество...»
Неожиданно в глубине квартиры зашумела вода. Вскочив, Андрей побежал в ванную.
Ну что за дураки! Не нужна мне теперь ваша вода...
Шум воды смолкает, и Андрей возвращается к компьютеру с пакетом сырников и трусами. Бросает трусы на брюки и, надкусив сырник и проурчав «м-м, вкусняшка», пробежав глазами текст на экране монитора и облизав пальцы, продолжает печатать письмо.
Так... «Не соблаговолит ли Ваше Величество...» (Смотрит в испанский листок.) Нет, скажем лучше по-другому. (Печатает текст.) «Нижайше прошу Ваше Величество принять во внимание, что более не имею средств на заклад... и поскольку земли обнищали и взыскать пóдати не удалось, позвольте мне покинуть тюрьму в охваченной чумой Севилье и отбыть в Мадрид, что будет для меня великой Милостью»...
