Андрей Каминский – Орел и грифон (страница 32)
— Дорогу королеве Аварии!!!
Толпа перед троном расступилась — и в зал, в сопровождении нескольких стражников, а также пожилой няньки из фризов, вошла темноволосая девочка, лет пяти, настороженно смотря на толпу взрослых. Одетая в слишком большое для нее черное платье, расшитое золотыми грифонами, она ступала мелкими шажочками, чтобы не запутаться в подоле. В виде грифонов были сработаны и сережки оттягивавшие уши ребенка. Девочку подвели к трону и Редвальд приказал поднести ей небольшое кресло.
— Моя племянница, Власта, — сказал он, — дочь моего брата Крута и двоюродная сестра кагана Эрнака — кому как не ей править сейчас аварами? Разумеется, под присмотром достойного регента и до того, как мы подберем ей достойного мужа.
— И кто будет этим регентом? -напряженно спросил Гелемунд.
— Это я еще не решил, — пожал плечами Редвальд, — посмотрю на тех из вас, кто отличится в грядущем походе.
— Каком еще походе?
— На днях Айстульф, герцог Тридента, выразил желание перейти под мою руку. Он христианин, но не особо крепок в вере, а уж его подданные и вовсе верят кто во что горазд. В общем, я хочу взять Тридент, а заодно прибрать к рукам все земли что с ним рядом, вплоть до моря. Аварские владения там были рядышком — может, среди вас есть кто знакомый с тамошними краями?
— Ваше Величество, — Гелемунд рванулся навстречу поднявшемуся с трона Редвальду, за ним последовали и остальные, наперебой стремясь доказать королю свою полезность. За этими спорами все забыли об одиноко сидевшей Власте, растерянной и несчастной.
— Власта, — громким шепотом позвала ее Энгрифледа, — иди ко мне!
Она похлопала по трону возле себя и девочка, опасливо покосившись по сторонам, нерешительно подошла к королеве.
— Садись рядом, — сказала бретвальда, — и не слушай их — она пренебрежительно махнула в сторону спорящих мужчин, — сейчас они будут так орать до утра. Лучше, хочешь, я расскажу тебе одну историю? Об одной девочке, что была немногим старше тебя, когда ей впервые сказали, что скоро она станет королевой.
С расширенными глазами Власта слушала, словно завороженная, впитывая как губка все, что говорила рыжеволосая королева.
Хмурое серое небо, то и дело проливалось моросящим дождем и сильный ветер пригибал к земле высокие травы, однако Ярополку, даже обнаженному по пояс, совсем не было холодно. Сейчас он стоял на коленях, поверх расстеленной по траве бычьей коже, привязанный за руки сыромятными ремнями к вбитым колышкам. Над его головой слышался свист: двое мускулистых, также голых по пояс воинов, — славянин и мадьяр, — раз за разом с оттягом хлестали его плетью, с каждым ударом оставляя на коже красный след. Били, впрочем, вполсилы, едва-едва до крови, хотя в умелых руках такая плетка могла рассечь мясо до кости, а то и вовсе вышибить дух. Вокруг же, внимательно наблюдая за истязанием, стояли мадьярские дьюлы и славянские князья, а также самые уважаемые люди иудейской общины — богатые торговцы и менялы. По их обычаю Ярополк уже подвергся не совсем пристойной, но весьма необходимой церемонии — и Саломея лично совершила кровавое действо собственным, прокаленным на огне, ножом. Сейчас же молодого человека посвящали по обычаям других его будущих подданных, впервые в истории выбиравших великого князя Трех Народов.
Ярополк уже знал о смерти Эрнака и сестры — о том, что в походе на юг их не ждет ничего хорошего говорили все видения и гадания, что славянских волхвов, что мадьярских талтошей, что иудейских мудрецов. Поэтому Ярополк так и не перешел Дунай — и даже Кувер, вместе с остальными аварами, не стал ему возражать. Знал молодой человек и то, что оставшиеся между Дунаем и Тисой авары уже кинулись на поклон к Редвальду. Последняя призрачная надежда когда-нибудь занять трон Тюрингии растаяла как рассветный туман — оставалось только удержать в руках то, что само шло в руки, пусть даже и разделив власть с пронырливой парочкой — иудейской колдуньей и древлянской волхвиней, упорно проталкивавших его в князья. Ярополк уже обручился с Саломеей по обычаям ее народа, обменявшись серебряными кольцами, покрытыми черными закорючками чужого письма, и распив кубок вина под семь благословений. Чуть позже и Мустислава, которой будущий князь отдал жабий амулет сестры, устроила его свадьбу с княжной Преславой. Оставался самый последний обряд,.
Последний раз оба кнута ударили одновременно, — куда сильнее, чем прежде, так что Ярополк, стиснув зубы, едва сдержал стон боли. Мустислава, скользнув вперед, смазала его раны щиплющим травяным настоем и, набрав полные руки сырой земли, посыпала им волосы юноши, а затем брызнула ему в лицо водой, набранной в Славутиче.
— Вверху Перун-Громовержец, внизу Велес-Земледержец, — произнесла она, — а посреди — сама Сыра-Земля, Мать-Мати наша. Именем же ее во славу Леса и Степи, володей же нами, Ярополк, Черный Княже Как Трехликий-Темный все три мира обнимает, так и ты Господарь, да сплотишь три племени в одно — славное, грозное, непобедимое.
Ярополк наклонил голову и волвхиня повесила на нее серебряный обруч в виде змея, с волчьей головой, кусающего себя за хвост. Одновременно Ниско с поклоном подал ему меч Чернобога и молодой князь, вскинул его над головой, наслаждаясь прогремевшими со всех сторон многогласным кличем.
— Слава князю Черному, Господарю Трех Народов!!!
Эпилог
Фустат горел.
Огни пожарищ отражались в черных водах Нила, над берегом которого, с хохотом и воплями, носились всадники пустыни — убивая, грабя, насилуя. Свирепая лихость арабов и берберов уступала лишь дикарской жажде крови чернокожих зинджей, творивших невообразимое с каждой женщиной и ребенком, попавшим им в руки. Мольбы и жалобные крики разносились по гибнущему городу, но в ответ им слышался только гортанный хохот победителей. И над всем этим, как зловещий символ грядущего, реяло черное знамя с четырьмя белыми крылами.
Пророк и Бог, Яхья ибн Йакуб, в белоснежном бурнусе, неспешно прошел меж рядов стражников выстроившихся у входа во дворец эмира Мисра. Позади него шел подросток, лет двенадцати, одетый на манер берберов, но со светлыми глазами и волосами уроженца куда более северных краев. Оба поднялись по узорчатым ступеням и оказались в большом зале, облицованным зеленым мрамором с куфическим надписями. На полу перед вошедшими стоял испуганный толстяк с жидкой черной бородкой и в разорванном шелковом наряде, усыпанном золотом и драгоценными камнями. Над ними возвышались два могучих негра, с занесенными мечами над жирной шеей. Слезящиеся темные глаза с мольбой уставились на халифа, но тот лишь презрительно усмехнулся в ответ.
— Такова кара для тех, кто не принял истинного Халифа, — сказал он, — ты мог бы спастись, если бы преклонил колени перед потомком Пророка и не препятствовал воле Аллаха. Но не бойся — тебя не коснется крыло Исрафила. На путь в Ад тебя направит отрок, познавший величайшую из истин.
Яхья снял с пояса слегка изогнутый кинжал, с рукоятью украшенной драгоценными камнями и вложил его в руку мальчика.
— Не бойся, мой мальчик, — сказал он, — сделай то, что должно.
Обернувшись на Пророка, мальчик, некогда носивший имя Титмар и Иаков, а ныне звавшийся Йакубом, нерешительно шагнул вперед. Рослый зиндж ухватил за волосы эмира, задирая его голову, и мальчик, представив, что он режет горло барану, что есть силы полоснул ножом. Алая кровь брызнула ему на лицо и руки и в тот же миг позади послышался довольный смех Пророка.
— Все правильно, отрок, — сказал он, — но тебя ждет еще одно испытание.
Исполинской горой посреди пустыни высилась пирамида — наследие незапамятно древних времен, о которых забыли и самые знающие из мудрецов. Песок и известковая крошка осыпались под ногами, холодный ветер пустыни стегал будто бичом и сердце Титмара-Йакуба замирало от страха, когда он представлял какая бездна осталась позади и что от него останется, если он оступится. Но, несмотря на это, он упорно карабкался, упершись взглядом в спину Яхьи. Сам же Пророк спокойно поднимался, как по огромной лестнице, уверенно ставя ногу на каменные блоки и ни разу не оглянувшись.
Вот, наконец, и вершина. Отсюда видно, что она вовсе не остроконечная, какой видится с земли, а с небольшой платформой. Из последних сил Йакуб перевалился через нее и упал на холодный камень, пытаясь перевести дух. Стайка летучих мышей выпорхнула из щели между блоками и, промахав крыльями перед лицом мальчика, растворилась в ночи.
Яхья не пытался помочь своему воспитаннику, даже не смотрел в его сторону — вместо этого он, застыв словно черная статуя, смотрел на стоявший на берегу Нила огромный город, видевшийся с вышины как на ладони.
— Древнейшее из всех царств земных, — задумчиво сказал он, — и величайшее из строений, когда-либо возведенных руками человеческими. Вот я, Пророк и Бог, говорю тебе, мальчик мой — отсюда видны все царства земные и все они падут предо мной, как предначертано в великом Коране. Ибо нет Бога кроме Аллаха и нет человека в Яхье ибн Йакубе, но лишь Бог един во всем...