Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 63)

Вдоль бугристой шляпы корнерота алели огоньки – казалось, неизвестный экспериментатор-затейник вмонтировал в его туловище светодиодные гирлянды, которые вспыхивали при каждом сокращении деформированного ударом моей пятки, скособоченного купола.

Однако тусклая флюоресценция была не единственным, что подсвечивало вечернее море изнутри. Дальше во мраке вспыхивали, как созвездия, багровые искры. И дальше тоже. Геометрически точно выстроившись и образовав ячеистый узор, медузы равномерно распределились от поверхности до дна, как шашки на доске. И эта мерцающая сеть плыла от берега ко мне! Словно гигантский ловец человеков забросил сверкающий невод – поймать непокорный улов.

Оставалось лишь одно направление – открытое море. Где-то там, не очень далеко – о чудо! – маячила кругляшками иллюминаторов прогулочная яхта. Похоже, что она никуда не плыла, а просто дрейфовала. А, прислушавшись, можно было даже различить умц-умцы дискотечной музыки.

Подобраться бы поближе да заорать во всю глотку – есть же мизерный шанс, что услышал и поднимут на спасительный борт, куда ни одна омерзительная медузища не взгромоздится. Так и сделаю! И я, собравшись, расплела верёвку и, попрощавшись с буем, что есть сил поплыла.

Быстро не получилось. Энергии не хватало: больно, мышцы затекли, в голове – шум, смятение да паника, тот ещё коктейль.

Гребок, другой. Ещё, ещё! Окунать голову теперь, когда солнце скрылось в море, необязательно – во тьме легко рассмотреть, как под ленивыми волнами неотвратимо, целеустремлённо – как? как?!?! – у них же нет разума, у этих безмозглых беспозвоночных! – не хуже матёрого пастуха меня преследует и загоняет компания фосфоресцирующих корнеротов.

Двигались они шустро, но, несмотря на катастрофическую измождённость и израненность, я была не намного слабее.

И всё же расстояние между нами сокращалось – как и между мной и яхтой. Та с места не двигалась – ура! ура! – оставайся там, родимая! Я уже слышу, как бубнит не самая скверная попса: Адель, Леди Гага, явно на борту вечеринка, люди – счастливые, не подозревающие, что совсем рядом в волнах барахтаюсь я и мне срочно нужна помощь, срочнее некуда. Фонетика, чёрт бы её побрал. Смешно! Я даже улыбаюсь своим мыслям, но недолго.

Море впереди просыпается подсвеченным изнутри здоровенным багрово-белым пятном, и из-под воды на несколько секунд, будто кабина шпионской подлодки, в окружении пенных хлопьев выныривает огромное полупрозрачное создание – в пышущих жаром прожилках и ведомое голодом, вечным, неутолимым голодом.

Силы отказывают. Я целиком ухожу в волну, солдатиком, и вижу – сейчас целиком – во всём кошмаре, мерзости и великолепии – царя медуз, исполинского корнерота. Он чудовищен и прекрасен в своей потусторонней, ненашемирной сущности. Под огромным, метра три в диаметре, не меньше, куполом почти до самого дна свисают толстенные, некоторые с древесный ствол, щупальца. А в самой сердцевине, под пантагрюэлевской шляпой, темнеют эффектно подсвеченные флюоресценцией останки его жертв.

Я угадываю силуэты дельфина, мелких и крупных рыбёшек, а ещё тело человека в костюме для глубоководных погружений. Дайвер полупереварен, на оголённых руках почти не осталось плоти, да и лица как такового нет – глиняная маска. Но глаза, закатившиеся глубоко во впадины, живые – смотрят на меня! И я понимаю, что это не мёртвый любитель аквалангов изучает измученную бабу в купальнике, а сам медузий царь, медленно и почти по-театральному живописно раскидывающий тентакли, эти гроздья – мать его! – гнева в стороны и плывущий навстречу мне, словно с распростёртыми объятьями.

Сзади войско из мелких – по сравнению с колоссом – корнеротов, впереди – он. Выхода нет… Господи, я стану жертвой медузы-мутанта: какая идиотская смерть. Почти не боюсь – лишь смотрю в неспешно приближающиеся глаза мертвеца, гипнотизирующие бездонными зрачками.

Он подобрался почти вплотную. Я вижу, как он отторгает полупереваренную рыбью тушку, и её подхватывает, оплетая отростками, одна из медуз-прислужниц – их внизу много. И не только там. Они вокруг. Вспыхивающие и потухающие синхронно со своим грозным предводителем. Свет – тьма. Вдох – выдох.

Да он же ими управляет, мелькает мысль. Как тот отвратительный мясистый мегамозг, повелевающий полчищами инопланетных жуков в старой фантастике. Убью его – и они растеряются. Точно! Точно!!!

С детских лет я усвоила, что не обжечься при встрече с ядовитой медузой можно, только если сграбастать её за купол, на котором нет стрекательных клеток. Проверено на себе! Неоднократно!

И я, не задумываясь – время иссякло, цейтнот, или пан или пропал – концентрирую последние силы, укрепляю их ненавистью, сдабриваю яростью, подпитываю гневом. И, извернувшись гибким телом первобытной охотницы, от мастерства которой зависит не только её жизнь, но и жизни соплеменников, подпрыгиваю над водой летучей рыбой, чтобы приземлиться всем своим не столь уж впечатляющим весом на краешек макушки медузьего царя.

Тот не ожидает кунштюка – изумлённо застывает, а я, пользуясь его ступором, проползаю вперёд по скользкой, будто намазанной жиром лысине и с визгом, напоминающим крик раненого, загнанного в угол хищного зверя, обрушиваю кулаки, пробиваю плотную защитную оболочку купола и начинаю рвать тварь.

Даёшь клочки по закоулочкам!

Царь медуз содрогается, пытается стряхнуть меня. Щупальца взмывают в воздух, разбрызгивая солёную воду, ударяют по волнам, Но меня им не достать! Физиология у гадины не та!

А я раздираю и рву, рву и раздираю этот мыслящий холодец, без брезгливости, без тошноты – да и не я это делаю, наверное… От каждого такого гребка внутри исполина вспыхивает огонь, и в это же мгновение – точно так же – откликается его войско. Иллюминация! Словно на празднике! Море сияет и шипит, пузырится и волнуется.

Я уже почти по пояс в теле этой мрази. Чувствую, как ей больно, как она боится меня – хрупкую, хилую жертву, которая дала ей отпор. Да хрен тебе, сволочь! Получи, сучёныш, получи!

Вычерпываю полными гостями медузий мозг – или лёгкие, или желудок, или что там у неё внутри. Швыряю сгустки в море, слышу, как плюхаются куски студня, проваливаюсь глубже – в средоточие осклизлых непрочных волокон, полусвязок-полухрящей, расползающихся под напором моих пальцев с длинными ногтями. Бульк! Шлёп! Бульк! – чарующая музыка!

Я с ног до головы в слизи, я внутри. Наверное, со стороны это напоминает рождение наоборот: младенец возвращается в исторгшее его чрево, брыкаясь, извиваясь и калеча утробу. Щупальца больше не молотят по воде, да и попытки стряхнуть меня, как паразита, с изуродованного купола слабеют.

Одна из багровых жил лопается, окатывая меня ядовитыми брызгами. Но забрызгавшая тело слизь защищает кожу. Только там, где слой смазки истончился, чувствую – щиплет. Пустяки, бывало и хуже!

Существо подо мной решает спастись на глубине и стремительно погружается. Набираю полные лёгкие воздуха, ухожу ко дну вместе с медузьим царём – насколько хватит? минута? чуть больше? – и продолжаю атаковать его рыхлое, почти не сопротивляющееся тело, которое, сотрясшись мелкой дрожью, внезапно разваливается на куски.

Мой крестовый поход завершён. Туша великана лопается, выпуская облако из пузырей, вместе с которыми я поднимаюсь на поверхность. Вижу, как тухнет свет внутри поверженного чудовища, а вслед за этим гаснут, как звёзды в предрассветном небе, хороводящие вокруг корнероты – один за другим.

Мир погружается во мрак, но я различаю светлые точки, пробивающиеся сквозь него. Звёзды! Звёзды! И хватаю ртом воздух, и молочу ладонями по тёплым волнам, и ору на полную катушку, торжествуя… И чувствую, как меня покидают последние силы.

А потом внизу из пустоты что-то большое, холодное, жуткое и живое касается моей ноги, и я, обречённо констатируя, что он всё-таки жив – жив, тварь!!! – смиряюсь, что партия проиграна, а второго шанса в игре с такими крупными ставками никто не даст. И теряю сознание, проваливаясь в беспощадное мокрое небытие.

7

– Сколько лет на море живу, столько раз эту байку слышу. Но, ребят, хотите верьте, хотите нет, первый раз сам, – честное слово, первый раз! – вижу, чтобы дельфин человека спас, – доносится издалека, словно сквозь бабушкину пуховую перину, мужской бас.

Он сливается с музыкой, ритм которой суетлив и нестабилен. Завывает то ли Шакира, то ли Агилера.

– Ловко он её вытолкал! К самой яхте почти. Хорошо, молодой человек у борта курил. И ведь заметил, хоть и пьяный!

– Я не пьяный! Я, как бы поточнее выразиться, чуть-чуть принявший.

– Совесть потерявший, козлина, – невидимая девушка передразнивает поддатенького – достоверно, талантливо копируя интонации.

Рассыпается смех.

– Сан Саныч, прибавь-ка скорости! Надо её в больничку побыстрее!

– Да я уже. Смотреть страшно, как бедолаге досталось…

– У меня мазь есть. Правда, она от солнца.

– Иди ты со своей мазью, Светка! Прокладку ей ещё на ожоги наложи.

– Кто же её так? Будто в кастрюле варили. С креветками. Долго…

– Да и цвет похож. Может, это женщина-креветка? Креведко-вуман?

Смех. Они смеются.

Я понимаю, что не надо мной. Это защитная реакция на страх перед непонятным, иррациональным – мы все так поступаем, столкнувшись с ним, всегда. Прячемся в домики и хохочем по углам. Я бы тоже повеселилась. Но не сейчас…