Андрей Каминский – Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I (страница 5)
Там были труды Плутарха и Аристотеля, астрономические исследования Тихо Браге и Николая Коперника, «Книга о разнообразии мира» Марко Поло, собрание мифов и легенд разных народов мира. Однако я с отвращением обнаружил и такие книги, как «Malleus Maleficarum» и «Vitae sophistrarum» Евнапиуса, «Discurs des Sorciers» Буге, а также «Некрономикон» Абдула Альхазреда – целый шкаф был посвящен ведовству и магии. Я засомневался, были ли уж так беспочвенны обвинения в колдовстве, сделавшие Зелофехада отшельником и изгоем.
Из-за переезда у меня было достаточно своих забот. Электричество в доме работало с перебоями, водопровод барахлил. Второй этаж требовал ремонта – деревянная обшивка здесь довольно сильно обветшала, а вход в башню и вовсе был заколочен. Скромной зарплаты ассистента хватало с трудом, и чтобы покрыть расходы, я даже продал часть книг и ненужной мне мебели.
В Аркхэме меня поначалу приняли прохладно. Я надеялся расспросить жителей о Зелофехаде, но вскоре понял, что чем меньше задаю вопросов о деде, тем лучше ко мне относятся. Например, лавочник перестал меня чураться только после того, как я упомянул, что за всю жизнь ни разу не поговорил с Зелофехадом.
Местные столяры, которых я пытался нанять, отказывались идти в мой дом. Единственным, кто все-таки рискнул это сделать, был плотник Джон Морган. Пока он работал, еду ему носила приемная дочь – чернокожая и молчаливая Репентанс. Я не мог позволить себе кухарку, и за небольшую сумму мы договорились, чтобы Репентанс готовила и на меня.
Как-то раз я застал ее в библиотеке, она сидела на полу с книгой на коленях. Она была настолько погружена в чтение, что заметила мое присутствие, только когда я подошел к ней вплотную и позвал по имени. Репентанс испугалась, вскочила на ноги и принялась извиняться. Я заверил ее, что все в порядке, и даже позволил пользоваться библиотекой. Разве что попросил советоваться со мной насчет выбора книг, так как опасался, что некоторые издания в библиотеке Зелофехада не подходят молодой девушке.
Я рассказал Джону о нашем договоре и невзначай завел разговор относительно истории Репентанс. Нехотя и не сразу Джон поведал мне о своем друге Дюбуа, с которым они плечом к плечу сражались на Западном фронте. Он очень скучал по своей семье и переживал о беременной жене, но когда, наконец, вернулся домой, там было пусто. Его жена умерла в родах, младенец пережил ее ненадолго; два сына пропали, и никто не знал, где они.
Осталась лишь одиннадцатилетняя Репентанс. После смерти матери ее растила старая полубезумная бывшая рабыня, и девочка была настоящим дичком. Дюбуа удалось обучить ее правильно изъясняться на английском, но слова и заклинания, которые она порой произносила на непонятном языке, приводили его в ужас. Джон не стал вдаваться в подробности, но я понял, что старуха, вероятно, принадлежала к одному из культов Черного континента и обучала девочку ведовству. Однако висевший на шее Репентанс крест говорил о том, что бедняжку удалось вернуть на путь истинный.
Тем не менее, Дюбуа страдал от раны, полученной на фронте. Он понял, что скоро умрет, и взял с Джона клятву не бросать Репентанс, а вырастить ее как свою дочь, что Джон и сделал. Я сомневался, что у нее были подруги, а потому старался подобрать самые интересные книги, раз у нее не было другой отдушины.
Так я и зажил – утра проводил в Мискатоникском университете, а вечера – в компании Джона. При этом я не оставлял попыток разобраться в тайне деда и восстановить его доброе имя.
Первым источником информации для меня стал, разумеется, Джон Морган. Ему не хотелось говорить о Зелофехаде, однако потихоньку я сумел вытянуть из него, что несколько лет назад в городе начал пропадать скот. Сначала недосчитывались коз, потом коров – их разодранные туши находили в полях. Никто не мог понять, что за свирепое и сильное животное может вот так задрать взрослую корову, причем если на тушах оставались куски мяса, то кровь из них была выпита досуха. После этого начали пропадать младенцы и дети постарше – их тела находили в отдалении от города в таком же плачевном состоянии.
Кто-то пустил слух, что окна в башенке в доме Зелофехада по ночам светятся странным голубым светом, и горожане заподозрили деда в сговоре с нечистой силой. Обстановка накалялась, и от самосуда его спасло только то, что убийства внезапно прекратились. Пропал и странный свет из башни.
Немного погодя к деду наведалась полиция: исчез его ассистент, молодой Олби Хаас. Однако и Зелофехад, и жители города подтвердили, что видели, как он уезжает из Аркхэма на повозке. Хааса так и не нашли, а мой дед из сурового и уверенного в себе человека в одночасье превратился в дряхлого и слабого старца.
В глубине души я был уверен, что все обвинения ложны. Поэтому я собрал записи деда: все дневники и записные книжки, которые смог найти – и начал постепенно их разбирать, надеясь, что на страницах, испещренных размашистым почерком, смогу найти разгадку.
Я пытался заниматься этим в кабинете Зелофехада, однако там мне становилось не по себе. Я вздрагивал каждый раз, когда в окно билась ветка или начинал мигать электрический свет. В такие моменты мной овладевала смутная тревога, словно где-то поблизости таилась опасность. Поэтому я перенес дневники и тетради в свой собственный кабинет, который устроил на втором этаже.
Я начал с ранних записей. В дневниках постоянно встречались два имени – Обедайа Калхун и Олби Хаас. Калхун был профессором Нью-Йоркского университета и часто присоединялся к экспедициям и исследованиям деда. А Хаас, который начинал в том же университете ассистентом, стал личным секретарем Зелофехада. Честно говоря, я испытывал не самые лучшие чувства по отношению к Хаасу, который занял пустующее место моего отца. Я никак не мог отделаться от ощущения обиды и зависти, хотя и корил себя за это.
И все же я с большим интересом читал об экспедициях, которые предпринимали мой дед с Калхуном и Хаасом, как они посещали индейские племена, разговаривали с путешественниками, недавно вернувшимися из дальних странствий, планировали поездку в Полинезию. Хотя эти записи практически не проливали свет на будущую катастрофу, я не мог оторваться от описаний старинных артефактов, городов и людей.
Однако предмет записей постепенно менялся, и если поначалу из них можно было почерпнуть достаточно любопытные факты антропологического и этнографического характера, то вскоре дед начал писать о некоем тайном знании, выходе за границы привычного мира. Я с опасением и брезгливостью читал описания нечестивых ритуалов, медитаций и прочих богопротивных деяний. Каждая новая страница давалась мне все тяжелее. Я боялся прочитать исповедь о том, как Зелофехад встал на путь ведовства, но, к счастью, пока рациональность Муров брала свое.
Я завершил одну тетрадь и перешел к следующей. В ней Зелофехад с горечью описывал, что внезапная болезнь помешала ему отправиться в Полинезию вместе с Калхуном и Хаасом, а потому свободное время он употребил для написания некоего труда, на который возлагал большие надежды. Я несколько раз перерыл кабинет, но не нашел ничего похожего на монографию.
Тон записок изменился, когда Калхун и Хаас вернулись:
Дальше несколько листов было вырвано. В башне! Я заволновался, так как Джон Морган как раз сегодня взялся расчищать вход в башню. Что, если он найдет там что-то запретное? Репутация нашей семьи стояла на кону. Я почему-то был настолько уверен в невиновности Зелофехада, что сама возможность того, что правы были горожане, выбила меня из колеи. Я вышел в коридор и попросил Джона прекратить работу:
– Видите ли, – сказал я в сильном волнении, – у меня болит голова, а к завтрашнему дню я должен подготовить план лекции. Шум мне ужасно мешает. Не могли бы вы вернуться завтра?
Джон Морган посмотрел на меня с совершенно нечитаемым выражением лица, так что я не понял, верит он мне или нет, и отправился домой. Я же испытывал сильное нервное возбуждение. В какой-то мере я тоже находился на пороге открытия: сегодня я узнаю, был ли мой дед колдуном.
Джон Морган оставлял свои инструменты в доме. Я взял топор и принялся рубить в щепки доски, которыми был заколочен вход. Джону оставалось убрать всего пару штакетин, так что справился я быстро. Тяжелая дверь башни была заперта. Я успел ознакомиться с содержимым ящиков стола в кабинете деда и точно знал, что ключей там нет. Поэтому я снова взялся за топор.
Рубить добротную тяжелую дверь было сложно, лезвие отскакивало от нее, как от листа железа, пока я не догадался все усилия направлять на замок и, орудуя обухом, сумел-таки пробиться внутрь. За это время успело стемнеть. Мне показалось, что как только я вошел в комнату, лягушки начали квакать втрое громче прежнего.