Андрей Измайлов – Форс-мажор – навсегда! (страница 56)

На какую, блиннн, тему?! Кота за хвост!..

На тему, интересующую как Марзабека, так и, в большей степени, Токмарева.

— Объяснить?

Артем снова пожал плечами: мели, Абали, твое ай-лю-ли…

— Человека найдешь, брат?

— Какого человека?

— Да ты его знаешь! И мы знаем. Только не знаем, где он. Поможешь?

— Какого человека?!

— Егорычев такой… Соображаешь? Ты ведь все равно его ищешь, да? Найдешь — просто позвони, скажи. Нет, не сюда. Прямо в Ленинграде телефон. Бешара спросишь. Не бойся, не бандит.

— Не он… операцию строил? На Петергофском? — как бы припоминая, съязвил Токмарев.

— Не-е-ет! — картинно возмутился Марзабек. — Для тебя что, каждый чеченец-террорист?

— Каждый — нет…

Марзабек на выпуклом глазу отразил грубый намек:

— Бешар Даккашев — уважаемый человек, бизнесмен. Не веришь, Къура подтвердит. Он Бешару племянник. Къура! — позвал Марзабек, не повышая голоса. — Къура! — повторил он громче.

Зачем же? Спасибо, не стоит утруждаться. Бравый Ястреб поручится за своего дядю как за уважаемого человека. И все мирное-безобидное население Ичкерии поручится за Марзабека Абалиева как за уважаемого человека, достойного президентского поста. Так что не стоит…

Вместо бравого Ястреба влетел давешний косоглазый юноша бледный со взглядом горящим, торопливо дожевывающий, но с автоматом наизготовку. Молодым горным козликом по лестнице взвился, опередив ветеранов. Маршал голос подал!

— Воин, а?! — саркастически похвалил Марзабек. — Спрячь ствол, глупый. Где командир? Прожуй сначала…

Юноша бледный натужно побагровел, спазматически сглотнув:

— Ушел. Посты проверяет.

— Посты — это хорошо! — саркастически похвалил Марзабек. — Вдруг кто-нибудь неожиданно… Как я… Иди, Уммалат. Дверь закрой.

— Командира найти? Позвать? — выказал рвение Уммалат.

— Ты найдешь! — саркастически похвалил Марзабек. — Только везде смотри! Сразу и туда смотри, и сюда смотри. — Шутка! По поводу уммалатовского страбизма. Маршалу можно жестоко шутить, он ведь как отец родной… — Не надо, не ищи. Отдыхай. Это мы так…

Дождавшись, когда бледно-багровый юноша закрыл за собой дверь, Абалиев картинно посетовал:

— С кем Россия воюет, с кем воюет, ва-алла! Дети совсем! Больные дети! Соображаешь, брат?

Токмарев не стал ввязываться в бессмысленную полемику: мол, если вопрос к капитану милиции, то функция милиции — не воевать, а охранять порядок… Впрочем, против бандитов — да, воевать. Что ни скажешь в предложенных обстоятельствах — как бы оправдываешься.

— Знаешь, сколько на его счету, брат? Не смотри, что у него с глазами так… Шесть штук! Хочет семь. Счастливое число.

(Шесть штук. Не людей. Штук.

— Сколько вы убили людей?

— Ни одного!

Для Юзона чеченцы — не люди.

Для боевиков урус — не человек.

Как аукнется, так откликнется.

Кто первый аукнулся — дискуссионно.

Сейчас не до дискуссий…)

— Значит, говоришь, не каждый — террорист? Правильно говоришь, брат. Я, между прочим, «финэк» закончил. Где раньше Ассигнационный банк был. На Грибоедова. Всего две тройки, остальные четверки. Когда будешь в Ленинграде, к Банковскому мостику сходи. Там на спине у грифона — не помню, левого или правого? — сохранилось, наверное, «Марзабек. 1990». Соображаешь?

Ну-ну. «Когда будешь в Ленинграде». Похоже, Абалиев решил за Токмарева, станет тот помогать в поисках «человека» или не станет.

Выбор, признаться, у Артема невелик:

либо идиотическое упрямство, пропагандируемое как героическая стойкость: «Ни за что! Умру, но не стану!»

либо пособничество врагу (бандюк и мент — враги? дык!): «Я подумаю, уважаемый».

Подумать есть о чем…

Долг платежом красен. Цвет крови — красный.

Капитан Токмарев помнит про давнюю (уже давнюю) историю с «авизовками»? Он ведь и тогда тоже в милиции работал. В 1992 году?

Работал. Но по другой линии. ОМОН не УБЭП. И создан для подавления массовых беспорядков, для освобождения заложников, для обезвреживания террористов (не при Марзабеке будет сказано). Расследование экономических преступлений — мимо ОМОНа. Ну да в общих чертах помнит, смутно представляет:

«Авизовки», которые принято именовать чеченскими, всплыли на свет божий вполне случайно.

Сотрудники московской патрульно-постовой службы задержали грузовичок с брезентовым верхом на Петровке у дома номер 17. Вернее, он, грузовичок, их задержал — помешал проезду. Петровка — узенькая, особо не разъехаться. Патрульные и тормознулись без задней мысли, бибикнули требовательно: дорогу, дорогу!

А тот, кто рядом с шофером грузовичка сидел, неверно понял и дунул из кабины — только пятки сверкнули при повороте в Столешников переулок.

В погоню за ним не кинулись — мало ли… приспичило человечку. А у водилы поспрошали: куда-откуда-зачем?

По словам водилы, парни голоснули, попросили какие-то мешки перевезти из пункта А в пункт Б, не выезжая за Кольцевую. Х-ха, за пятьдесят тысяч, полученных авансом, — и за Кольцевую!

Блюстители глянули в кузов — девять тугих картофельных мешков. Но не с картошкой. С капустой. В смысле с «капустой». Деньги. Девять тугих карто… «капустных» мешков. Мама родная! Пррроедемте, гражданин! Тут недалеко, на той же Петровке.

Водила проехал. От груза открестился, как… черт от ладана. Прокачивали его прокачивали — ни хрена не добились: и впрямь тривиальный шофер, решивший подкалымить, москвич, паспортные данные. Ладно, ступай! Вечер…

Утро вечера мудреней. Или мудреней? Утром на Петровку, 38, заявился сбежавший накануне человечек и… потребовал: верните деньги.

— Сколько их у вас было, гражданин… документы, можно?.. угу, гражданин Икаев (фамилия непонятно в чьих интересах изменена)?

— Точно не помню. Девять мешков. Или… восемь?

— Или семь?

— Ну вы вообще!.. Семь с половиной.

— И откуда у вас, гражданин Икаев, шесть мешков денег? — поддразнили оперативники. — Объяснительную напишете?

— Зачем писать? Так скажу. Все… — икнул гражданин Икаев, — семь мешков — мои личные накопления за всю жизнь. Перевел из Чечни, потом обналичил. Нельзя?

— Можно. Что не запрещено, то разрешено. Вот и напиши…

— Я по-русски плохо… — моментально заковеркался в акцентах гражданин Икаев. — Так скажу?

— Говори…

— Сказал же! Всю жизнь копил. Шесть с половиной мешков!

Утомил, утомились оперативники. Проводить глубокого старца (судя по накопленному за ВСЮ жизнь) до ворот, пальто не подавать! «Хвост» пустить? Не. Сам явится. Мешки-то (девять, гражданин Икаев, девять! не восемь, не семь с половиной, не шесть, неча!) — по-прежнему на Петровке,38… И куда он денется?!

Никуда. Пришел. Уже не просил. Требовал. И не шесть-семь-восемь, но все девять (девять с половиной — как возмещение ущерба чести и достоинству) — вероятно, за истекшие сутки подсуетился, поняв тщетность самодеятельности. Подсуетился, да. Звонок прошел — сверху вниз: «Вы что там у себя?! 1937 год устраиваете?! Ну-ка примите дельный совет… причем Верховный Совет во главе со спикером!.. Ну-ка, немедленно!..»

Ах так?! Кликнули ребят из УБЭПа — разберитесь, коллеги.

Щас. Одним глазком глянули в компьютерную базу данных Центробанка: о! В столице, оказывается, который месяц, как в деревне Гадюкино, — дожди. Но денежные! Золотой ливень хлещет и хлещет из обездоленной Ичкерии — 36 миллиардов рублей (авизовки, на которых значилось менее миллиона, в расчет и не принимались — мелочь пузатая, а туда же!).