Андрей Измайлов – Форс-мажор – навсегда! (страница 47)
— Темуш! За что ты меня так не любишь? — по-детски жалобно.
За глухоту взамен былой чуткости. За беспардонность взамен былой непосредственности. За «прикинь?», в конце концов!
— Это я-то не люблю?!
— Ты!
— Я?!
— А кто?! Я?!
— Я-то люблю…
— Те-о-омуш!
— Катюх! Ты… Погоди, Катюх! — Нет, таки нет.
Она запрыгнула на Артема, снова повиснув всей тяжестью, — обхватив за шею, обвив поясницу ногами, шелестя в ухо: «Темуш, Темуш…»
О-о… огонь моих чресел! Грех мой, душа моя!
Фиг! Чреслам не прикажешь — сами по себе. Но грех? Но душа? Фиг! Производственная гимнастика. Если неизбежно, расслабься и получай… Кроме дос-с-сады, ничего.
— Ол-ля! — невпопад выдохнула Катюха.
— Какая Оля? — прикинулся дурачком Артем.
— Какая Оля? — прикинулась дурочкой Катюха. — Ол-ля-ля, говорю! Ол-ля!..
…ля-ля, тополя…
Но это совсем-совсем другая история.
Совсем-совсем другая история:
Ну, сходила Гречанинова замуж. Ненадолго. За Олю. За Олежека Гомозуна. Как сходила, так и вернулась… к своим баранам.
Просто учились вместе. Не совсем вместе, но рядом — через Марсово поле… или по Летнему саду. Просто первоначальный синдром отчуждения — безразличный холодный Питер после родного компактного Бора. В Бору — все свои, в Питере — никого.
Попасть с первого захода в «Муху», то бишь в Академию имени Рабочего-и-Колхозницы, — подвиг! Тем более на ХОМ, то бишь на художественную обработку металла. Туда исключительно мужиков берут, дамочкам путь заказан. Которые дамочки свихнулись на ХОМе, десятилетиями поступают. А она — с первого захода! Знай наших!
А где они, наши? Никого… Подвиг подвигом — акция героическая, но разовая. Потом — будни. Учиться, учиться, учиться, учиться! — какой-то бесчувственный отморозок придумал.
И Гомозун тем же первым заходом — в институт культуры. Там два языка дают, причем усиленно. Более нигде. Еще в ГПУ (замечательная аббревиатура для рассадника педагогов!), но учитель и Гомозун — две вещи несовместные. Олежек такому научит — спасайся кто может! Кстати… Нет, потом!
Ну и получилось: из наших в Питере, кроме Олежека, никого рядом.
Костик Соловьев? Но он — в Макаровку, а у них режим почти армейский: отбой — подъем, шаг влево — шаг вправо.
— А Чепик? Он же — в Лесгафта?
— Ну, знаешь! Клинической идиоткой надо быть, чтобы с Генкой… Ой! Прости, Тем…
— За что?
— Н-нет, так…
В общем, Оля Гомозун. Задружились, в общем. Крепче прежнего. Опять же не докучал моралью строгой. Если бранил… ну там, за шалости… то слегка. И в Летний сад опять же гулять… Катюха на этюдах в Летнем саду поздней осенью — дотемна. Холодрыга, блиннн! А Оля с термосом, с пиццей-хат — оп-па! Ну, как не порадеть родному человечку!
Между прочим решающим аргументом послужило именно «как не порадеть!» — родному, не родному, человечку как таковому.
Ассоциация «Доброхот», созданная и взращенная Олей Гомозуном.
Катюха изначально — доброхот.
Они, что называется, нашли друг друга!
Важно не что получилось, а что задумывалось, — Гречанинова сама виновата, наверное. Жизнь прожить — не Марсово поле перейти!
…В совсем-совсем другой истории — ничего принципиально нового. На макроуровне — какая же она другая?! Наша, родненькая. Вариации на микроуровне: Токмарев, Чепик, Юдин, Гомозун — у всех по-своему.
У Гомозуна…
Олег Гомозун со школьных лет известный ходок по комсомольской линии. Институт культуры, по сути, — отстойник для будущих кадров, решающих все.
И ныне и присно и вовеки веков: кадры, решающие все, — спекулянты. Во всех трех смыслах:
Speculatio — выслеживание, высматривание (иначе — размышление, анализ).
Speculatio — бесплодные отвлеченные рассуждения, оторванные от опыта и практики.
Наконец, specu… спекулянты проклятые, за гроши Россию скупили, наживаются на горе народном! (Далее — по тексту юродивых, не дождавшихся торжества коммунизма к 1980 году.)
Во всех трех смыслах чиновные комсомольцы-добровольцы — образец.
Высокопарная болтовня с трибун (массам посвящается), но при этом трезвый учет и контроль (в свою пользу), и, как закономерное следствие, весь мир в кармане.
Да здравствует капитализьм — светлое настоящее! Долой светлое прошлое, феодализьм!
Ух ты! Откуда повылазили?! Где научились?! Когда?! Как?!
Оттуда! Там! Тогда! Так!
Те же студенческие отряды…
Юные железнодорожники, перевозившие от Москвы до самых до окраин любой груз — от тюков с китайскими пуховиками до мешков с травкой из Чуйской долины.
Юные сборщицы фруктов, по благопристойному тарифу неблагопристойно удовлетворявшие знойных восточных царьков-царевичей, корольков-королевичей, сапожников-портных, — кто ты будешь такой? наплевать! платишь за «бэли жэнщин», и наплевать!
Юные строители, отгрохавшие в Нечерноземье тьму-тьмущую коровников из стекла и бетона… Поверишь отчетности — скотины не хватит для заселения, даже если по одной крупнорогатой голове на коровник!
Но студенческие отряды — начальная школа. А каждый кадр, решающий все, университеты позаканчивал, «мои университеты».
И когда все рухнуло и посыпалось, то… кто сказал, что рухнуло и посыпалось все? Пусть проигравший плачет! У комсомольцев-добровольцев — налаженные связи, корпоративные интересы, белые одежды: «Мы не феодалы! Феодалы не мы!»
Мы добьемся того, что нас и у нас будет не меньше, чем в три раза больше! (Лозунг, достойный красноречивого премьера Беложыпина… Весь мир, как говорят, живет наоборот, а нам предлагают вернуться непонятно к чему!)
Деньги не пахнут.
Эт’ точно! Гриша Левинец и вовсе начинал с АОЗТ «Веспасиан». Нет, начинал он с циничного хулиганства…
Сели как-то Гомозун и Гриша Левинец в «Швабском домике» на Охте. Сокурсники, институт культуры. Весело сидят и, что называется, культурно общаются — пивко замечательное, и его много. Перед уходом Олежек благоразумно сходил в сортир, а Левинец почему-то заартачился: не хочется! на свежий воздух, на свежий воздух! Ну ему, Грише, таки захотелось через пятнадцать минут. А вокруг — свежий воздух и Охта. Такси мимо — рожи у мужиков вроде культурные, но после дюжины кружек на брата… Короче, Левинец — в телефонную будку, а Гомозун на стреме, как бы очередь имитирует. Тут их проезжающая пээмгэшка и сгрибчила. Чуть не припаяли обоим циничное хулиганство — Левинец «паровозиком», Гомозун — пособник. Благо резаной бумаги с картиночками у них после «Швабского домика» осталось достаточно, чтобы откупиться.
И запало Грише в душу… Когда б вы знали, из какого… Умри, лучше не скажешь: нужда заставила. Малая. Именно справление малой, а равно и большой нужды в общественных местах квалифицируется как циничное хулиганство. Гриша Левинец вдохновился проектом — утыкать Питер импортными сортирными кабинками, как в Париже (помнишь, Олег, в Париже?)…
С импортными кабинками не выгорело, но стационарные питерские сортиры Левинец подгреб под себя, вернее, под АОЗТ «Веспасиан». На все иронично-завидущие нападки декларация: «Мы не зашибаем деньгу на естественных нуждах трудящихся, мы сводим под корень циничное хулиганство! Культурной столице — культурный э-э… досуг!» Есть резон, есть. Ведь приспичит посреди Дворцовой площади, и, хоть цинично, хулигань в штаны!.. Вписывайся, Олег, не прогадаешь, не пожалеешь!
Гомозун воздержался от вписывания, а равно вкакивания в АОЗТ «Веспасиан». Может, и прогадал. Но и не пожалел.
Вольно Грише через семь лет в «Коммерсанте-Ъ» на вопрос с подходцем «чем для вас, г-н Левинец, пахнут деньги?» голубоглазо вещать:
Для Гомозуна деньги пока отнюдь не бумага с картиночками, но и не бедствует он отнюдь. Зато Гомозун гарантирован от вопросов с подходцами «чем пахнут?» (А к слову, Гри! Где ты «много раз видел» — в России и за границей? Отдельная песня, Гри. Встретимся как-нибудь, потолкуем.) Олег Гомозун образовал ассоциацию «Доброхот»…
Что есть «Доброхот»?