Андрей Измайлов – Белый ферзь (страница 78)

Колчин нутряно почуял — сейчас ОНИ проклюнутся.

Колчин был невесом, невидим-неслышим, изготовившись в коридоре перед дверью в собственный номер. Сделал полушаг в сторону (если приоткроют щель, дверь сгодится в качестве прихлопывающей плоскости на манер крысоловки), утвердил стопу покрепче, выставив закаменевшее бедро (если вздумают сразу, без разведки, распахнуться в надежде оглушить того, кто за ней, то бедро примет удар и «сыграет» обратно).

Дверь здесь открывалась в коридор, не в номер.

Н-ну?! Открывай, как тебя там?!

«Как тебя там» не открыл, но проклюнулся:

— Юрий Дмич! Угробишь ведь, ну! — раздалось из-за двери, из номера.

— Угроблю! — посулил Колчин. Впрочем, облегченно.

Зубарев открыл и тут же вскинул руки в дурашливом «сдаюсь-сдаюсь».

Да уж, с Колчиным американские штучки не пройдут, любимые американские штучки — скопление друзей-приятелей-родственников в комнате с потушенными огнями и хоровое-истошное «Surprise! Surprise!» в миг включения света ничего не подозревающим хозяином. Колчин наперед учует и ответит сюрпризом на сюрприз.

Благо Андрюша Зубарев — ученик ЮК, да и кое-какого опыта набрался в реальных боевых ситуациях. Вот и не рискнул, в последний момент опомнился, окликнул, упреждая: «Угробишь ведь, ну!»

Угробил бы. Даже после того, как выяснилось — это Зубарев, это Андрей, это тот, о ком Колчин вспоминал не далее сегодняшнего утра и подгонял время: скорей бы сутки до назначенного срока миновали. Это Зубарев, пришедший за сутки до им же назначенного срока, пришедший не с пустыми руками — с коньячком натуральным, без нефтепродуктной вони… но и в другом смысле не с пустыми руками. С информацией почти исчерпывающей.

Однако Юрий Дмитриевич Колчин — человек дистантный, а ученик позволил себе нечто нарушившее субординацию. Ну вот вроде бы замечательные отношения между учителем и учениками, и вдруг ученик, заигравшись, хлопает учителя по плечу: «А ты у нас голова-а!» Угробить за такое — не угробить, но ДАТЬ ПОНЯТЬ следовало бы. Хотя бы элементарным недоуменным изломом брови: что?..

Но Зубарев на то и спец, чтобы зафиксировать фамильярную ладонь в миллиметре от плеча учителя, вопреки всем законам физики, погасить инерцию размаха и преобразовать жест в уважительное «пардон! пылинка! я смахнул!».

«Угробишь ведь, ну!» — смахнул пылинку с учителя Андрей Зубарев, подав голос из-за двери: я знаю, учитель, что от вас ничего не укроется, и я, собственно, и не пытался это проверить, вот… сдаюсь-сдаюсь…

— Давно ждешь? — буднично спросил Колчин, словно проникновение постороннего в номер для ЮК — обычное дело, предсказуемое, даже ожидаемое, но только сам ЮК припозднился.

— Часа полтора, — ответил Зубарев, словно они заранее договорились о встрече, ну да ничё, мы, питерские, завсегда готовы к тому, что вы, столичные, заставляете себя ждать, так что и не извиняйтесь. А на безмолвный саркастический вопрос учителя, мол, и все полтора часа — в положении «товьсь!» за дверью? объяснился: — «Девятку» твою, Юрий Дмич, из окна приметил, когда ты парковался. И тебя тоже.

Андрей Зубарев на сей раз был в амплуа первого ученика, предвосхищающего мысль учителя и следующего этой мысли.

Учитель и ученик — ежели повторить древнекитайскую витиеватость — двое на циновках, настолько близкие друг к другу, что между ними можно положить посох длиной в один джан.

Да, ученик никогда не сможет победить учителя. Но не только потому, что (говорилось уже Колчиным) у сэнсея возникает биополярное чутье ученика — он читает его движения задолго до того, как удар наносится. А еще и потому, что ученик, блюдя Сяо (сыновняя почтительность, знаете ли, сыновняя почтительность!), не смеет демонстрировать превосходство. И объяснит это превосходство, если оно выражено столь явно, лишь руководящей и направляющей силой учителя — ученик же всего-навсего предвосхитил.

Поручил Колчин Зубареву кое-что выяснить?

Зубарев выяснил. И даже на сутки раньше. И поспешил сообщить учителю на сутки раньше. Иначе бы сообщил только через неделю, а сэнсею время дорого. А Зубарева уже завтра в Питере не будет, он сегодня в ночь отбывает — командировка от фирмы. Куда-куда! В Каир. Надо полагать, для опровержения закона Михайло Ломоносова на международном уровне. Не суть.

А суть в том, что единственное время и место для передачи информации по заданию ЮК — сегодня и здесь.

Сегодня — ибо до «Стрелы» у Зубарева осталось всего ничего, пять часов.

Здесь — ибо подобная информация не для передачи по телефону (это раз!), ибо сам ЮК не звонит в соответствии с договоренностью: срок — завтра! (это два), ибо застать ЮК можно только в номере, и было бы отрадно, когда б ЮК объявился в номере до того, как Зубарев вынудится поспешить на «Стрелу», иначе ЮК удовольствуется запиской «Юрий Дмич! Это я, Зубарев. Все сделал, как обещал. Но меня не будет неделю» (это три!).

А тут все так удачно случилось! И ЮК пришел загодя, и Зубареву есть что рассказать, и коньяк — «Кизляр» (самый натуральный и не самый дешевый. Дагестан — пожалуй, один не воюет из всех коньячных республик. Коньяк же капризная сволочь, ему отлежаться необходимо года три минимум. Отлежишься, как же! Разве что в Дагестане. У фирмы, где Зубарев, — прямые поставки с Дербентом. А «Кизляр» — это не три звездочки, это КВВК!).

Коньяк действительно был неплох. Про зубаревскую всепроницаемость Колчин не спрашивал. На то Андрей и «зенитовец» со стажем, чтобы обойти портье с камуфляжным дедушкой, очутиться в номере гостиницы без ключа.

Однако, помимо умения проникнуть, нужно представление о том, куда проникнуть.

Помнится, Колчин не называл Зубареву гостиницу и тем более номер.

Но учитывая всеобщую компьютеризацию, когда любая уважающая себя организация обзаводится четыреста-восемьдесят-шестым… учитывая специфику занятий зубаревской конторы (не той, где он нынче, а той, где он ранее, хотя не факт, что это не одно и то же…), конторы, которой не обязательно иметь модемную связь для снятия интересующих ее сведений, учитывая специфику «Чайки» — для иностранных специалистов — и прежнее (только ли прежнее?!) пристальное внимание к — вот именно! — иностранным специалистам… Мудрено ли Андрею Зубареву вычислить местонахождение ЮК?!

Потому Колчин и не задавал лишних вопросов Зубареву. Лишних в том смысле, что такие вопросы только поднимали бы ученика над учителем, а это… лишне.

Пришел? Сам пришел? Пришел — и говори.

Зубарев говорил. Впрочем, не о том, с чем пришел. Коньяк располагает к разминочной неспешности. Это — не водка: хлоп стопку — выкладываю! Смакование коньяка есть сначала согревание емкости в ладони, потом внюхиванье в аромат, потом тщательное прожевывание первого глоточка и лишь потом — глыть! Вот и разговор должен по ритуалу пройти все перечисленные стадии…

Андрей Зубарев «согрел в ладонях», отхвалив выбор Юрия Дмича: «Чайка» — а-атличная гостиница, и на отшибе, и не так чтобы цены запредельные, и девицы здесь непуганые — сиськи навыкате, в глазах одно: «Трахаюсь! мелких не предлагать!» И вообще Питер, конечно, не Москва, но согласись, Юрий Дмич, свои преимущества есть, а? Как тебе Питер, Юрий Дмич? (Внюхайтесь в аромат, внюхайтесь!)

И Колчин осознал, что типично питерских впечатлений не набрал за три дня. Любая достопримечательность пропускалась через призму «Инна? Где? Кто?!».

— Попрошайки у вас колоритней, — поднапрягшись, припомнил Колчин первое непосредственное впечатление, «поэта» у Думы. — В Москве они у нас попроще.

— О! Юрий Дмич! Ты в метро еще не сталкивался… Да, ты ведь на колесах…

И Андрей Зубарев охотно забалагурил на тему колоритных нищих града Петрова… В переходе с Гостиного на Невский был один… Лысина, бородка, засаленный галстук в крупный горох, пиджачишко. Похож, похож! На кого? На Него! Канючил: «Подайте вождю мирового пролетариата!» До миллиона в день зарабатывал. Когда же его, двойника, принимались гонять твердокаменные (святыню попирает, шут!), он орал: «Товаг’ищи! Большевики бьют вождя! В этом они все!» А еще в переходе между Сенной и Садовой мужик пел шаляпинским басом «А я люблю женатого!» в сопровождении магнитофонного оркестра. Только потом пригляделись: туда шли — мужик пел, обратно идем — другой мужик поет, а на следующий день и вовсе какой-то юноша. Но все тем же шаляпинским басом! Что за династия?! A-а… Вот как! Никакого баса, бас тоже на магнитофоне, попрошайки посменно дежурят, рты разевают. Прогресс! Нищие под «фанеру» поют, денег требуют! А еще есть такие, которые повадились…

— Вот! Это чисто питерское! — перебил Колчин увлекшегося Андрея, будто наконец осенило. — Доллары менял перед встречей с тобой. У Думы, в банке «Кредит-Петербург». Там на одной из дверей табличка: «Уважаемые посторонние! Вам не сюда, извините!» Это чисто по-питерски, да…

Зубарев согласно закивал, мол, да-а, это наше, это деликатно, это петербуржское. Но согласно закивал он и по поводу недвусмысленного намека: уважаемые посторонние, вы и так очутились в номере ЮК без спросу, а ежели и впредь намерены балагурить, то… вам не сюда, извините. Тем более «Стрела» когда отбывает? В полночь с минутами? Без минут? К делу, Андрюша, к делу! В ладонях согрели, внюхались, прожевали. Пора и «глыть!».

Что пора, то пора.