Андрей Измайлов – Ангел ходит голым (страница 36)
— С пироженкой.
— С пироженкой.
— «Картошка».
— «Картошка».
— На восьмой линии.
— На восьмой.
— Стареешь, Евлогин. Сентименталь… Или меня за старую дуру держишь?
— Ты — старая?!
— Ай, спасибо и на том.
— Да не за что.
— Всё-таки ты сволочь.
— Злая. Помню, ты говорила. Ещё девять лет назад.
— Уже девять?
— И три месяца, и двенадцать дней.
— Отсчитываешь?
— Каждый день без тебя — пытка!
— Не перебарщивай, Евлогин.
— Шутка, шутка.
— Всё-таки ты сволочь. Или, скажи, я была неправа?
— Женщина всегда права…
— …даже когда она неправа. Угу.
— Угу.
Поговорили.
Возьми с полки пирожок, Евлогин. Наведён-таки мост после стародавней бомбёжки всего, что ранее. Мост хоть и понтонный, но хоть какой.
В общем-то, да. С учётом хронической мужской сентименталь…
А помнишь, а помнишь? Незабываемо такое никогда.
— Что твои близнецы-братья?
— Хорошо сказал:
— Е-е-ев!
— Да нормально. Растут. Третий класс. Тот за него латышский сдаёт, а тот за него — математику. Отличники, Ѣ!
— В Краславе?
— Ну а где? Саулескалнс, турбаза.
— Maman их пасёт?
— Не называй её так!
— Всё-всё!
— Вот и не называй!
— Больше не буду… М-м… Насчёт Питера не думала?
— В смысле?
— Как-то их здесь… натурализовать…
— Евлогин! Ты идиот? Там — какая-никакая Европа, а тут у вас…
— У
— У нас, у нас. А куда деваться, Евлогин! Работа… Я им посылаю…
— Родина-мать.
— Вот ты сволочь. Нет, не идиот, хоть и прикидываешься.
— О, я такой! Ев, может, помочь? Деньгами, ещё чем. Ты скажи…
— Сказала бы я тебе! Ладно, всё. Лирику — nach! Меня
— И ещё кофе?
— Без. Кофе тут стал отвратным.
— Раньше был вполне себе…
— Раньше и ты был вполне себе… Впрочем, уже и не помню.
Да помнит, всё помнит. Но — имидж. Ничуть не изменилась за годы. Хотя диета — актуально. Минус бы сантиметров пять в талии, килограммов семь в минус. Но для своих лет… Сорок четыре? Разница в семь лет. Вот! Сорок пять. Ягодка опять. Почти прежняя. Даже красива, как иногда бывает с уроженками Прибалтики. Угораздило тебя, Евлогин. Да уж! Но ведь быльём поросло, так? Так.
Поговорили. Оставив после себя пустые чашки, блюдце в шоколадной крошке, немного прошлого.
Если морально тяжело, старина Багдашов согласен подменить. Если не на правах её давнего сердечного друга, то на правах давнего друга её давнего сердечного друга. Вроде должна Багдашова помнить. Жизнь ей не калечил, даже показательно сочувствовал: «Евушка, он такой, как есть. Ты же сама знала, чем всё у вас кончится. Или думала, что никогда не кончится? Не верю. Ты умная. Хочешь, я с ним ещё поговорю — по-мужски, по душам? Вот и я не хочу. Бессмысленно».
Так-таки старина Багдашов готов ради старины Евлогина и в интересах дела. Всего-то за бутылку хорошего коньяка!
Иди в жопу, Макс! Ещё Костю Шария предложи! «Ева Людвиговна, вы меня помните? Константин. Ритуальный приход „Навсегда“. Мы с вами в двухтысячном на Смоленском… Эксгумация Лазаря по вновь открывшимся… Дело Лазарченко? Помню, как же! Очень приятно!»
Да, старина, с Костей, пожалуй, был бы перебор.
С бутылкой хорошего коньяка — не перебор?
А! Ты
Ты — не подумав? Брякнул?
Всюду тебе, старина, чудится неконтролируемый подтекст.
Иди в жопу, Макс.
Охотно! Бывал не раз. Обжился, обустроился. А к Еве, значит, ты?
А куда деваться!
В ту же жопу
Макс!