Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 44)
Как видим, исторический миф освоения космоса формируется в условиях дефицита массового тиражирования научного знания, трансляции конспирологических мифов в Интернет — среде, конкуренции западных и отечественных медиатекстов. Продуктивность этого мифа во многом определена качеством и спецификой советской политики памяти.
В качестве выводов отметим, что в данном параграфе нами было рассмотрено функционирование в медиасреде одного из ключевых позитивных мифов, связанного с советским прошлым — мифа об освоении космоса. Был сделан вывод, что исторический миф освоения космоса формируется в условиях дефицита массового тиражирования научного знания, трансляции конспирологических мифов в Интернет — среде, конкуренции западных и отечественных медиатекстов; а продуктивность мифа об освоении космоса во многом определяется качеством и спецификой советской и российской политики памяти.
Глава 5. Перспективы использования мифа
5.1. От проектной к суггестивной функции мифа
Среди факторов, которые придают некоторую целостность устройству общества, можно выделить ряд основных сфер общественной жизни — материально — производственная, социальная, политическая, духовная. Все они в той или иной мере способствуют устойчивому общественному развитию. Однако, говоря о духовной сфере, следует отметить особенный элемент, существование которого позволяет увидеть специфику существования и функционирования определенного народа, государства, социума — это социальная мифология. При этом, мы считаем, что социальную мифологию стоит рассматривать не как какой — то обычный элемент общественной структуры, но как некий метаэлемент, скрепляющий социальную общность, начиная с повседневного уровня и — далее — вплоть до идеологии. Можно считать социальную мифологию существенной частью замысла или проекта соответствующего национально — территориального образования, имея в виду следующее высказывание Х. Ортеги-и-Гассета: «…нации формируются и живут лишь постольку, поскольку воплощают в себе некое стремление осуществить общую программу грядущего»[338]. Оказываясь значимой составляющей замысла или проекта, социальная мифология «скрепляет» общество, начиная с обыденного уровня, но также позволяет увидеть горизонты планирования, предлагает перспективы развития. Такого рода возможности, предоставляемые социальной мифологией, свидетельствуют о наличии соответствующего проектного потенциала.
Проектный потенциал социальной мифологии и, соответственно, возможность реализации соответствующей функции следует рассматривать в нескольких измерениях или аспектах. Первый аспект связан с пониманием мифологии и, в частности, социальной мифологии, как судьбы. Так, Ф. В. Й. Шеллинг считал, что «…народ обретает мифологию не в истории, наоборот, мифология определяет его историю, или, лучше сказать, она не определяет историю, а есть его судьба (как характер человека — это его судьба); мифология — это с самого начала выпавший ему жребий. <…> Немыслимо, чтобы мифология народа возникала из чего — либо уже наличествующего и среди наличествующего, а потому ей не остается ничего иного, кроме как возникать вместе с народом — в качестве сознания народа — индивида…»[339]. Если мы понимаем социальную мифологию как судьбу народа и общества, то тем самым создаем предпосылки для принятия последовательных решений в политическом пространстве. Особенно это важно в периоды общественных кризисов, когда нет определенности и социальной стабильности, возникают угрозы для целостности общественного устройства, не виден горизонт развития. В такие времена социальная мифология открывает возможности и определения вектора развития, и интерпретации социальных процессов и явлений. Более того, проникновение в сущность и содержание мифологии народа позволяет узнать судьбу этого народа, а также и общества, которое он образует. Здесь следует напомнить о роковом влиянии мифа нации на судьбу немецкого народа в XX веке. Конфигурация же социальной мифологии на конкретном историческом отрезке развития общества выступает в качестве ориентира, которые определяет возможности для поступательного развития. Так, в Китае национальная мифология, конечно, является фундаментом для государственного устройства, несмотря на специфические идеологические коммунистические наложения.
Другой аспект проектного потенциала социальной мифологии лежит преимущественно в политической плоскости, где, по нашему мнению, можно специально говорить о реализации проектной функции социальной мифологии (функции развития, прогностической функции).
Осмысление проектной функции социальной мифологии дает возможность сравнивать мифологию и утопию. Утопия здесь оптимальный термин, выражающий устремления мифа, которые направлены на формирование образа будущего. Мы рассматриваем утопию в качестве разновидности рационализированного социального мифа. Но, говоря о темпоральном измерении, необходимо учитывать, что в утопии также можно увидеть и совокупность наиболее востребованных сегодня мифологем об устройстве общества в будущем. Утопия в таком случае оказывается своеобразной рационально сконструированной проекцией актуальных сегодня мифологем в другое время.
О механизме появления утопии на руинах архаической мифологии писал белорусский исследователь Г. П. Коршунов, справедливо считая, что процессы урбанизации, роста прагматизма, усиления конкуренции привели в итоге к деформации традиционных мифологических моделей (прежде всего через разрушение их ценностной, социальной и поведенческой базы) и способствовали интенсификации процессов порождения смыслов, ставших универсальными и интегративными: «На месте дискредитированных иррациональных (мифологических и религиозных) систем образовывался мотивационно — объяснительный и легитимирующий вакуум. Этот вакуум с необходимостью „заполнялся“ — заполнялся изобретаемыми теоретиками искусственными системами, претензия на истинность которых обосновывалась научностью, открытием универсальных оснований бытия, принципом прогресса, социальной справедливости и т. д. Провозвестником таких телеологических концепций социального проектирования можно считать „Утопию“ Т. Мора и „Город Солнца“ Т. Кампанеллы, хоть они формально и продолжали еще линию Платона с его идеальным обществом»[340]. Утопии принадлежит особая роль в процессе трансформации самой социальной мифологии в Новое время. В утопиях Нового времени делался акцент на отдельных социальных сферах (экономика, политика), в результате чего происходило как разрушение религиозного догматизма, так и окончательная утрата мифологического синкретизма.
В ходе оформления утопии, а также в процессе разрушения классической (архаической) мифологии как фактора, влияющего на общественное развитие и способствующего формированию образа будущего, формировалась — через все большее проникновение в ее содержание рациональных составляющих — социальная мифология. Сущностные свойства же архаической мифологии — синкретизм, коллективизм — окончательно уходили в прошлое.
Далее на исторической авансцене стали появляться идеологии. Между тем, ни утопии, ни идеологии содержательно и функционально не могут сравниться с социальной мифологией. Рассмотрение и сравнение смысла утопии и появившегося в Новое время понятия идеологии с мифологией, наиболее показательным будет, по нашему мнению, через рассмотрение работ К. Манхейма, в которых дается развернутая характеристика и утопическому, и идеологическому сознанию. Так, автор замечает следующее: «Утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим его „бытием“. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом „бытии“. <…> …будем считать утопичной лишь ту „трансцендентную по отношению к действительности“ ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей»[341]. В то время как утопия, по К. Манхейму, уничтожает существующую «структуру бытия», то идеология лишь «корректирует» эту структуру с целью подчинения реальности идеологии определенной группы. При этом, однако, в основе и утопии, и идеологии лежат трансцендентные бытию факторы. В основе же социальной мифологии, по нашему убеждению, находятся имманентные бытию факторы; а сама социальная мифология есть неотъемлемый компонент актуального общественного существования. С социальной мифологией нельзя не считаться, ее нельзя не учитывать, в том числе и при историческом прогнозировании.
Если понимание социальной мифологии как судьбы заставляет вспомнить о мифологическом синкретизме, то политическое пространство современности неизбежно «допускает» рассмотренное выше, скажем так, искусственное дробление функциональных воздействий социальной мифологии (то есть онто-, гносео-, аксио-, праксио-). Реализация проектной функции социальной мифологии в политическом аспекте строится «на руинах» архаического мифа и тесно сопряжена с рациональностью, а через рациональность, — с идеологией: «Социальная сущность рациональности позволяет ей выступать в качестве медиатора между мифологией и идеологией. Научная рациональность приводит, с одной стороны, к разрушению мифологии, а с другой стороны, к утверждению идеологии»[342].