Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 35)

Как уже отмечалось, степень распространения или популярность мифа, зависит не только от политической сферы, хотя эта сфера и является определяющей. Важно, чтобы миф охватывал и такие «поля» как история (история происхождения), масс-медиа и художественное творчество.

Роль важного символического ресурса, позволившего на заре становления советской государственности транслируемым коммунистическим режимом мифологемам получать дополнительное признание и успех, выполнял в течение определенного отрезка времени художественный авангард. Дело в том, что в начале XX века произошло подлинное рождение авангарда и оформление социальной мифологии, что открыло дополнительные возможности для мобилизации символического и активного вторжения символа в социальную сферу. Под мобилизацией символического здесь мы понимаем ситуации аккумулирования и концентрации в символе основных интерсубъективных ценностей, соглашаясь в основном со следующим мнением П. Бурдье: «В работе мобилизации, точнее единения и универсализации и зарождается множество представлений, которые складываются у групп относительно их самих и их единства и которые затем конденсируются ими в целях борьбы в „форс — идеи“ или символы объединения…»[232].

История рождения и развития авангарда значительно обогатила «работу мифа». Бурное развитие как искусства, так и политических процессов в 1910–1930 — е гг. показало, что социальный миф в ситуации транзита способен ярко проявлять также такую присущую ему функцию, которые мы обобщенно можем назвать суггестивной, имея в виду, прежде всего, способность мифа в концентрированном виде содержать в себе все многообразие современных общественных проявлений.

В начале XX века социальный миф начинает функционировать открыто (появляется эксплицитная социальная мифология), что подтверждается существованием тоталитарных политических режимах. Более того, авангардистские проекты вообще «…предвосхитили тоталитарные версии „светских религий“ XX в.; при этом вирулентная мифопоэтика современного искусства проявляла себя не только в теоретизировании на социальные темы, но и в самом художественном творчестве, „вплетенном“ в систему политических и философских категорий»[233]. Тогда же — в начале XX в. — в полную силу стали заявлять о себе мифотворческие процессы, что, в том числе, было связано с подъемом национального самосознания, поисками народами собственной государственности, стремлением государств занять достойное место на политической арене. Кроме того, социальный миф в начале XX в. стал объектом самого пристального внимания: в центре внимания целого ряда исследователей (Ж. Сорель, Г. Лебон, В. Парето и др.) оказались властные отношения, в которых акцент делался на объекте власти и изучались общественное сознание, психология социального поведения.

То, что происходило в общественной жизни в начале XX в. можно также назвать альтернативной культурой, обращенной в будущее, в которой империи представляется своеобразными центрами проектирования общественной жизни для огромных территорий. И символизм, и вообще художественный авангард первых десятилетий XX в., вплотную подошли к творчеству альтернативной культуры. И в начале же XX в. миф покидает художественную реальность и находит свое выражение в самой политической истории. Политическая сфера способствует и подлинному раскрытию авангарда. Так, Д. Коттингтон в своей книге «Кубизм в тени войны. Авангард и политика в Париже 1905–1914 гг.» интерпретирует возникновение авангарда как результат взаимодействия большого числа социальных, экономических и политических факторов: появление развитой арт — дилерской системы и новых арт — рыночных стратегий, рост популярности радикальных внепарламентских форм политической борьбы, изменения в структуре господствующих классов и т. п.[234]

В начале XX в. инструментами в борьбе авангардистов и мифотворцев за умы масс оказываются символ и нечто более коварное — символическое (а коварность символического заключена в «отсылке к архаическому», по аналогии с тем, что коварность мифического (не мифологического, а, именно, мифического) также состоит в отсылке к архаическому). Заложниками символического становятся отдельные индивиды как главные наблюдатели и мифологизаторы толп. Мы говорим о коварности и опасности архаического, состоящих в неизведанности, хаотичности, но опасен и современный миф. Современный социальный миф представляет опасность, прежде всего, потому, что, жонглируя значимыми символами, участвует в мифотворческих и мифологизационных процессах, усиливая, таким образом, манипулятивное воздействие на человека. То есть происходит некое «двустороннее движение»: с одной стороны, страх неизведанного и архаического; с другой стороны, угрозы манипулятивного воздействия на сознание.

Рассуждая о символе, мы во многом разделяем взгляд Э. Кассирера[235], полагавшего, что символ есть априорная логическая структура, накладываемая на чувственное многообразие. Последователи известного неокантианца представили более конкретное понимание символа: «Мы понимаем символ тогда, когда мы понимаем идею, которую он представляет, таким образом, символ и символизируемый объект должны иметь какую — то общую логическую форму»[236].

В таких пограничных ситуациях как начало XX в. для утверждения новой социальной реальности особенно востребованными оказываются исторические мифосимволические ресурсы, питающие работу социального мифа, а символ становится эффективным инструментом в политической борьбе.

Сам факт трансляции мифосимволики в политической сфере, с одной стороны, делает миф более конкретным и практичным, позволяя ему непосредственно участвовать в формировании и воспроизводстве социальной реальности, с другой же стороны, оставляет простор для дальнейших интерпретаций истории, открывая возможности для расстановки новых — от позитивных до негативных — акцентов при оценке социально — политических событий. Последнее обстоятельство в настоящее время выводит на первый план масс-медиа с их способностью проинтерпретировать мифосимволику в нужном ключе.

Как отмечалось ранее, наличие «архаического» и «конъюнктурного» («инструментального») уровней характерно для любого современного социального мифа, в том числе и для политического. Сочетание этих уровней делает миф уникальным феноменом и отличает его, с одной стороны, древнего или классического мифа и, с другой стороны, от идеологических построений. Политический миф демонстрирует нам все специфические особенности проявления «конъюнктурного» («инструментального») уровня мифа в наиболее яркой манере. Во многом это объясняется тем, что политическая сфера общественной жизни дает шанс увидеть всю гамму практических проявлений мифа, увидеть место мифа в изменчивой политической конъюнктуре и роль мифа как инструмента в политической борьбе.

Здесь мы соглашаемся со сложившимся в настоящее время мнением о природе политического мифа, отмеченным К. Ф. Завершинским: «При всей вариативности современных политологических трактовок природы политического мифотворчества в них продолжает доминировать установка на понимание политического мифа как некого комплекса коллективных представлений (архетипов, стереотипов, ментальностей и т. п.), пришедших к нам из прошлого и влияющих на настоящее»[237]. Специфика же политического мифа, на наш взгляд, состоит в том, что он, располагаясь преимущественно на «конъюнктурном» уровне, всегда стремится продемонстрировать свои «архаические» корни (и как тут не вспомнить слова Р. Барта о стремлении современного мифа выдать искусственное за природное). Функционирование политических мифов несет для общества известную опасность. Так уже в середине XX века Э. Кассирер справедливо замечал, что «…миф перестал быть свободной и спонтанной игрой воображения, его хорошо отрегулировали, приспособили для политических нужд и использовали с весьма конкретными политическими целями»[238]. Мы исходим из того, что политический миф, являясь неотъемлемой составляющей социального мифа, отчетливо и в более практическом плане демонстрирует имманентно присущую современному социальному мифу конструктивно — деструктивную роль.

Подробное исследование основных вопросов, связанных с пониманием современного политического мифа, было предпринято О. Ю. Малиновой. В результате автор дает свое определение политического мифа, используя в нем термин «нарратив»: «Политический миф — это убеждение / нарратив, который разделяется социальной группой, воспринимается ею как констатация „естественного порядка вещей“»[239].

Для того чтобы политические мифы легче достигли своей цели (а цель во многом определяется интересами мифотворцев), важно, так сказать, наполнить мифы конкретными фактами, событиями, действиями, наполнить их повседневными вещами, в конечном счете, наполнить миф нарративами. Перефразируя высказывание К. Боттичи «…до какой степени возможно написание истории без нарратива»[240], мы можем сказать — до какой степени возможно создание политического мифа без нарратива. Нарратив, на наш взгляд, занимает важнейшее место в политическом мифотворчестве. Так, относящаяся к «архаическому» уровню современного мифа мифологема героя, одна из самых востребованных в современной политической практике, демонстрирует свою наибольшую эффективность, фактически, будучи встроенной в нарратив. Да и в рождении самого современного мифа нарратив играет ключевую роль. По большому счету, с нарратива можно вести отсчет так называемым стадиям мифологизации: нарратив — панегирический нарратив — мифологический сюжет (с присутствием множества мифологем) — оформленный «работающий» миф, устойчиво удерживающийся в сознании. Более того, в одной из основных работ, посвященных рассмотрению и анализу мифов современности — «Мифологиях» Р. Барта[241] — о постоянно подчеркивается, что нарративная форма мифа в настоящее время является почти всеохватывающей.