Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 30)

О различных формах и практиках мифологизации исторической памяти, исторического сознания и исторического знания написано достаточно много. Не меньше написано и о функциях исторической науки в современном обществе. При этом, отечественные и зарубежные авторы, отмечая преодоление мифов о прошлом в качестве одной из важнейших функций исторической науки, достаточно мозаично обрисовывают данный процесс. На первый взгляд, здесь все достаточно очевидно. Вопрос о преодолении мифов о прошлом исторической наукой может и должен быть увязан с вопросом о познавательных особенностях самой исторической науки, о специфике и характере получаемого и транслируемого ей знания о прошлом. Вопрос оказывается также соотнесенным с проблемой критериев исторической истины, критериев демаркации научного исторического знания от различных псевдонаучных форм знания о прошлом. Наконец, еще одной стороной проблемы является тщательное изучение историками различных практик мифологизации, мифов о прошлом, форм их бытования и воспроизводства. Признавая правоту данной исследовательской стратегии, можно было бы отметить, что проблема преодоления мифов о прошлом исторической наукой может быть рассмотрена не только с позиций методологии и теории истории или социологии знания, но и с позиций социальной философии и философии науки. Это означает, в первую очередь изучение самого механизма демифологизации как социокультурного процесса, выявление роли в этом процессе исторической науки, поиск и выявление наиболее приемлемой модели исторической науки, которая могла бы быть более эффективной в отношении к мифологии и ее знаниям о прошлом. Еще более интересным представляется интересующая нас проблема в свете активно употребляющегося сегодня нового термина — «историческая культура», который в своих различных определениях явно переносит размышления о демифологизирующей роли исторической науки из эпистемологического в социально — культурный контекст. При каких условиях историческая наука могла бы выступать значимым фактором демифологизации современной исторической культуры? Можно ли вообще трактовать демифологизацию как «преодоление мифов»? Каковы особенности мифологизации прошлого в медиасреде и какие стратегии демифологизации применительно к медийным мифам о прошлом могут быть выявлены и реализованы?

Прежде чем пытаться теоретически осмыслить демифологизацию и ее стратегии в медиасреде, необходимо понять от какой трактовки мифа мы будем отталкиваться. В соответствии с теоретической моделью мифа Р. Барта современный миф дискретен, он оформляется как совокупность дискурсов, а не только в виде повествований[206]. Современные мифы служат не разрешению противоречий, а их оправданию. В современной культурной ситуации критика мифа в основе своей сближается с мифотворчеством, с ремифологизацией.

Коммуникативное содержание мифа означает, прежде всего, то, что он является социальным процессом, «…в котором участвуют не только мифотворцы, но и их аудитория. Он нацеливает на изучение как политических, так и семантических условий, при которых мифологическая конструкция может стать „линзой“, определяющей восприятие реальности»[207]. Еще один смысл коммуникативной сущности мифа состоит в то, что «это не жанр словесности, а … определенная форма мировоззрения, влекущая за собой определенный тип деятельности»[208]. Наконец, социальная мифология есть также циркуляция различных мифологем в культуре, которые выступают в качестве структурных единиц мифа.

Трактовка Р. Бартом социальной мифологии позволяет нам говорить о мифологии как явлении, не укладывающемся полностью в узкие рамки фальсификации. Именно фальсификация зачастую рассматривается как наиболее предпочтительная форма воздействия мифологии на представления о прошлом. Соответственно этому, демифологизирующая роль исторической науки рассматривается из данной перспективы, что не вызывает сомнений, но представляется крайне узким подходом. При этом исторические мифы выполняют важную роль в общественной жизни, «пропитывая» социальную действительность, что усложняет саму постановку вопроса о демифологизирующей роли исторической науки.

Не добавляют оптимизма и попытки выявления мифогенного потенциала внутри самой исторической науки. Так, отечественный исследователь В. Н. Сыров, развивая подход Р. Барта, показывает, что идентификация тех или иных представлений о прошлом как мифов может осуществляться на уровне отбора и интерпретации свидетельств, выбора способов конфигурации источников в исторический нарратив, а также способов применения исторического знания. Он отмечает, «историческое повествование может быть скрупулезно точным в соответствии источникам, но оставаться мифом. Поэтому призыв быть честным в опоре на свидетельства, еще не спасает от мифологизации. Все дело в способе их сотворения»[209]. В своем исследовании он показывает, что определяющим условием формирования исторических мифов является убеждение в том, что обоснование правомерности тех или иных современных целей и задач является единственно возможным способом актуализации ценности исторического знания и единственным условием формирования самого исторического знания. Поэтому следующим после фальсификации понятием, попадающим в фокус нашего внимания при обращении к историческим мифам оказывается односторонность. Это может быть понято как отбрасывание или игнорирование той или иной информации, что также будет искажением, а значит, будет содержать элементы мифологического. Указанный исследователь отмечает, что «в этом смысле миф действительно ничего не искажает или не нуждается в искажении или прямом вымысле. Из всего информационного инвентаря достаточно выбрать необходимое для его создания, что позволяет спекулировать как на соответствии т. н. „реальности“, так и на интеллектуальных операциях, предполагающих селекцию существенного и несущественного»[210].

Итак, как видно, есть слишком много оснований занять скептическую позицию относительно потенциала исторической науки в деле демифологизации наших представлений о прошлом. Вряд ли кто — то будет сегодня утверждать о возможности историка достичь теоретической позиции, позволяющей отделить интерпретацию и факты на, так сказать, онтологическом уровне их взаимодействия. Это тем более представляется очевидным в свете современных трактовок истории как определенного уровня исторической памяти, истории как «искусства памяти» (П. Хаттон). Наконец, вспомним А. Данто и его вывод о том, что «одно и то же событие будет приобретать разные значения … в соответствии с разными множествами более поздних событий, с которыми его можно связать»[211].

Радикализируя тезисы Р. Барта, В. Н. Сыров делает следующий вывод: «стоит предположить, что есть задачи (или способы решения этих задач), для решения которых историческое знание в принципе непригодно. Либо стремление использовать историю для их достижения ставит ее в такое положение дел, когда она становится наиболее уязвимым для заражения его мифами. Рискнем предположить, что такая ситуация складывается во всех случаях, когда прошлое используется для обоснования современности»[212].

Традиция скептицизма в отношении возможностей науки сегодня представляется гораздо более обоснованной, нежели рассуждения о силе и возможности науки в отношении мифа. Впрочем, если встать на точку зрения сторонников мифологических оснований современной науки (К. Хюбнер, П. Фейерабенд, А. Ф. Лосев) и рассматривать науку как проявление мифологии, продуцирующей новые мифы, то возникает вопрос к такой предельно широкой трактовке мифологии. Ведь если понятие рассматривается логически как ни с чем не соотносимое и ничему не противостоящее, то оно вообще рискует утратить свое содержание. Однако, неприемлемой является и противопоставление науки и мифологии как принципиально разных мировоззренческих систем. Подобная антиномичность зачастую означает, что проблема может быть неверно сформулирована.

Отечественный исследователь В. Н. Сыров предлагает нам несколько иное понимание исторической науки, которое могло бы в меньшей степени быть открытым для «инфицирования» мифами. Он пишет об истории различий как способе преодоления мифогенности исторического знания. Речь идет о критике истории как непрерывного, преемственного процесса, о формировании современных форм идентичности без опоры на опыт прошлого. Это позволит заложить новый онтологический базис исторической науки и ее новую онтологию. «Такая онтология стремится минимизировать набор своих исходных допущений, а имеющиеся — трактовать как следствия накопленного и переосмысленного исторического опыта»[213].

Исследователи давно утвердились в мысли о том, что современные формы научной рациональности (постнеклассическая рациональность) не исключают внерациональное и иррациональное, но стремятся отыскать их подлинное место в культуре. Также неоднократно подчеркивалось, что вряд ли сегодня уместно говорить о кризисе рациональности как таковой, скорее речь может идти о кризисе тех ее исторических типов, принципы которых не соответствуют реалиям нашего времени. В этой связи критерии критицизма и апелляция к рациональности продолжают оставаться важным источником демаркации научного знания от знания ненаучного. Постнеклассическая рациональность имеет дело с историчностью самого разума. Она акцентирует внимание на процессах коммуникации, осуществляемой в определенном социокультурном пространстве и времени и детерминированной исторически конкретными системами ценностей. Более того, именно культура оказывается важнейшим источником сохранения сложных взаимоотношений рационального и иррационального, а познание может быть интерпретировано как осмысление социокультурной реальности.