Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 25)

Таким образом, в представленном читателю параграфе было дано развернутое определение понятия лженауки и осуществлена попытка ответить на вопрос, зачем она нужна массовой публике. Отмечается, что лженаучное мифотворчество сопряжено с процессом мифологизации науки, в результате чего в медиасреде идентификация именно научного знания оказывается для обывателя достаточно сложной задачей. В этой связи с нового ракурса рассмотрен феномен неформального знания, приобретающего в цифровую эпоху публичный характер. Неформальное знание социальных сетей подчинено алгоритмам производства постправды, создающей возможности для тиражирования лженауки в медиасреде, что осложняет развитие научного знания.

3.2. Медиатизация исторической лженауки

Представления о прошлом являются ключевым ресурсом социального конструирования настоящего. Знания о том, что было, многофункциональны в социальной реальности: обеспечивая основания социальной коммуникации на всех ее уровнях, они формируют индивидуальную и коллективную идентичность, задают векторы интеграции и дезинтеграции, обеспечивают когнитивную платформу социальных оценок и решений. Система производства знаний о прошлом полисубъектна и тотальна по масштабу, поскольку их многофункциональность предполагает значимость вклада каждого социального субъекта. История — всенародное достояние в полном смысле этого слова, поскольку нет в обществе индивида или группы, которому бы она не понадобилась бы, и, наоборот, нет в обществе индивида или группы, не производящих знаний и прошлом. Востребованность исторических знаний универсальна в социальных практиках, как метко отметил Д. Тош, «какими — то знаниями о прошлом обладает практически каждый; без него человек полностью выключен из социальных и политических дискуссий, точно так же, как потерявший память утрачивает большинство возможностей нормального человеческого общения»[179].

Исторические знания качественно разнородны в силу многообразия типов познания, их социальный потенциал неравноценен, а отношения между их разными дискурсами — не нейтральны. Производимое исторической наукой как социальным институтом специфическое научное историческое знание о прошлом, не смотря на все дискуссии о статусе гуманитарных наук, остается максимально близким к эталонам объективности и достоверности, а потому оно открыто для всех агентов исторической памяти. Надежное прошлое в долгосрочной социальной перспективе дает большие преимущества, чем прошлое приятное/удобное, чем и объясняется высокий уровень востребованности исторического знания «от науки», а также его способность «синхронизировать» многообразие социальных знаний о прошлом, и, если и не приводить его к полифонии, то, хотя бы, избегать явной какофонии.

Однако ненаучные представления об истории отнюдь не являются покорным ведомым для науки, нередко они открыто бунтуют против ее авторитета или используют его как трамплин. Расцвет неформальной истории, пришедшийся на милленарный рубеж, совпал со сломом методологической парадигмы истории институциональной, и это совпадение не было случайным. В рамках данного параграфа мы сосредоточимся на феномене исторической лженауки, «интегрирующем» эти два мира, мир исторической науки и творческой памяти масс, и попытаемся охарактеризовать закономерности, детерминирующие ее продвижение и популярность в современной медиасфере. Наш анализ потребует совмещения языка двух разных дисциплинарных областей — истории идей и социального конструктивизма, которые мы попытаемся реализовать с помощью терминологического аппарата теории коммуникации. Иначе говоря, мы будем рассматривать блок определенных идей (обозначив их как историческую лженауку), учитывая а) интеллектуальные процедуры их производства; б) институциональный статус их авторов; в) социокультурную специфику коммуникационного канала, используемого для их тиражирования; г) их роль в воспроизводстве социального целого.

К понятию «медиасфера» относят часть общественной системы, связанную с функционированием медиа, средств массовой коммуникации. Термин этот относится к числу новых, содержание его еще не устоялось. В узком смысле к медиасфере относят всю совокупность традиционных СМИ, в широком — все современное коммуникационное пространство, построенное на интегрировании массовых медиа (печать, радио, телевидение) и Интернет — технологий. М. А. Буряк определяет понятие медиасферы следующим образом: «медиасфера — это совокупность идей, тем, мнений и других нематериальных сущностей, представленная медиатекстами, обладающими следующими признаками: важность, значимость для разных групп аудиторий, сиюминутность, злободневность, открытость для многочисленных интерпретаций»[180]. Отметим, что медиатексты сложно рассматривать в отрыве от порождающих их каналов, которые, кстати, и задают их сущностные признаки.

Как правило, историческая наука традиционно противопоставляется медиасфере, настолько традиционно, что это противопоставление можно считать классической установкой методологов от истории. Наглядным примером такой методологической стратегии является предложенная И. М. Савельевой и А. В. Полетаевым аналитическая схема знаний о прошлом, в которой выделены три источника знаний о прошлом: а) профессиональные источники; б) «медиаисточники»; в) «жизненный мир»[181]. Логика этого противопоставления восходит, во — первых, к оппозиции элитарного и массового, во — вторых, к автономному статусу науки и СМИ в институциональном подходе, описывающем каждый из этих феноменов как самостоятельный социальный институт и отдельный агент социализации. Жесткая демаркация науки и медиа, вполне методологически обоснованная там, где речь идет о различиях производимых ими типов знаний о прошлом, существенно затрудняет рассмотрение коммуникации между исторической наукой и медиатекстами. Затемняет она и то обстоятельство (весьма важное в рамках нашего исследования), что наука с самых ранних этапов своего полноценного существования всегда была интегрирована в медиасферу, поскольку письменная апробация научных результатов всегда была и остается частью социальной системы массовой информации.

Узкая специализация научной периодики и монографической литературы воспринимается исследователями как коммуникативный барьер, изолирующий ее от массового читателя. Д. М. Володихин так описывает судьбу профессиональных исторических текстов в руках представителя широкой публики: «Не — специалист равнодушен к научным трудам и обращается к ним весьма редко. Точнее сказать, в исключительных случаях. А когда наступает подобный „исключительный случай“, то интересующийся историческими знаниями человек — со — стороны, сталкиваясь с профессионально сделанной монографией, мало понимает в ней, да еще и дает ей порою самое превратное толкование. По страницам популярных журналов и газет, а еще того больше по блогосфере кочуют фразы известных исследователей, вырванные из контекста, искаженные сокращениями, пересказанные до неузнаваемости…»[182]. Думается, описанная ситуация демонстрирует не изоляцию научного исторического знания от медиасферы, речь идет о его искажении, отнюдь не ограничивающем прямого влияния. Здесь открывается любопытная перспектива социологического исследования на тему «Какие работы массовый читатель считает профессиональными историческими текстами?». Но, пока оно не проведено, ограничимся предположением, что в массовом сознании существует канон читаемых «профессиональных исторических текстов» (кстати, по данным ФОМ, самым читаемым литературным жанром в стране являются исторические романы)[183], и этот канон, весьма вероятно, будет шокирующим для историков.

Коммуникационная связь исторической науки и медиапространства глубже, чем эманация научных текстов в общественное сознание и их дальнейшая вульгаризация. Развитие коммуникационных каналов меняет роль исторических источников. В череде коммуникационных революций наблюдается следующая закономерность: каждый следующий массовый канал, опирающийся на новую технологию объективации и передачи сообщения, распространяется быстрее и шире предыдущего, снижая асимметрию ролей коммуникатора и реципиента. Чем глубже проникновение канала в повседневность, тем больше исторической информации остается в его сообщениях. Чем старше общество, тем выше плотность его населения. Иначе говоря, приращение новейшей истории означает расширение массива и повышение плотности письменных следов прошлого.

Коммуникационная версия технологического детерминизма открывает новый взгляд на методологические искания исторической науки в Новейшее время, позволяя интерпретировать их как реакцию на рост медийной информации, хранящей следы социальной жизни.

Отметим, что новые медиа[184] имеют текстовую форму или сводимы к ней, а текст был и остается излюбленной формой источников для историков. Можно сказать, что герменевтические процедуры вдумчивого, «исторически чуткого» чтения (определение М. Аллана) составляют основу мастерства историка. Экспоненциальный рост материалов для чтения не может не отражаться на предмете исторического исследования и его источниковой базе и через предмет диктует свои требования к его методологии. Лингвистический, антропологический, мемориальный, интеллектуальный повороты исторической науки — это не стихийные метания между модой и междисциплинарностью. Это системная реакция исторической науки на коммуникационную эволюцию социума. Через несколько десятилетий источниками историков станет пользовательский контент современного Интернета, и продвижение информационного общества в цифровую эпоху будет только усиливать эту тенденцию. Открытые цифровые архивы и прозрачность электронного государства придадут новое качество знанию о том «как это было». Интернет визуализирует историческое творчество масс (как их вклад в историю, так и в науку о ней), подготавливая новый объект для историков будущего.