Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 23)

Итак, если для науки привычна строгая демаркация научных и ненаучных методов, равно как и полученных на их основе знаний, то на уровне обыденного сознания такой четкости, разумеется, нет. Для обывателя, получившего через систему образования быстро устаревающие знания и не владеющего научной методологией, нет критерия разграничения науки и лженауки. Однако в условиях информационного общества реципиенты СМИ не только потребляют это знание, но и транслируют его дальше, дополняя и развивая его.

Поэтому в общественном сознании лженаучные теории редко бытуют в чистом виде, они используются как «строительный материал» более широких, мировоззренченских учений. Например, устаревшая биологическая идея телегонии используется как аргумент в пользу целомудрия сторонниками различных консервативных политических и религиозных идеологий, а физический термин торсионное поле — в секуляризованных эзотерических моделях мироздания.

Лженаука становится формой мифотворчества. Вслед за Н. Шестовым мы трактуем социальное мифотворчество как процесс производства, трансляции, восприятия и воспроизведения мифов[168]. Миф выступает как специфическая внерациональная форма знания, которое может усваиваться реципиентом до того, как его способность к рациональному критическому познанию будет сформирована, и включаться в структуру его повседневного мира. Убедительность мифа базируется не на аргументах, а на силе авторитета или эмоций.

Вырванные из контекста обрывки отвергнутых наукой концепций оказываются востребованными тогда, когда они позволяют на индивидуальном уровне ответить на философские вопросы об истоках жизни, и цели общественного развития и т. п. Важно отметить, что лженаучное мифотворчество сопряжено с процессом мифологизации науки — для обывателя лженаучная доктрина — это научная теория. Разница видна только с другой «точки наблюдения». Мифические «британские ученые», исследующие в засекреченных ангарах обломки НЛО, создающие чудо — оружие и чудо — лекарства с точки зрения масскульта отличаются от своих, настоящих ученых, тем что в их ученость достовернее. Известно, что для масскульта медийность является признаком реальности: то, что отсутствует на мониторах, не существует. Так лженаучное мифотворчество запускает процесс мифологизации самой науки.

Отметим, что в социальных сетях идентификация научного знания для неинкорпорированного в сферу науки индивида — сложная задача. Сообщения электронной коммуникации как особый жанр синтезируют устную и письменную речь, благодаря чему они отражают неформальное знание, недоступное при анализе официальных текстов традиционных жанров. Таким образом, социальные сети, в которых контент создают сами пользователи, выступают современной средой бытования обыденного, неформального знания.

Обыденное знание (ordinary knowledge) в эпистемологии является довольно маргинальной проблемой, разработке которой посвящено сравнительно небольшое число исследований. Одной из ключевых работ является коллективная монография «Epistemology of Ordinary Knowledge» под редакцией М. Л. Бианка и П. Пиккари (2015)[169]. В этом труде М. Л. Бианка обосновывает концепцию, в соответствии с которой обычное знание — это форма знания, которая не только позволяет эпистемически получить доступ к миру, но также включает разработку его моделей с различной степенью достоверности[170]. Особенность этой формы заключается в том, что обычное знание может быть надежным, несмотря на то, что не обладает строгостью научного знания. Надежность обыденного знания задается его полигностической структурой, включающей различные виды знаний. К ним относятся: а) перцептивное/феноменальное знание; б) самопознание собственных психических состояний, содержаний и процессов; в) знание самого себя и становление понятия «Я»; г) знание других «Я»; д) косвенное и неперспективное знание мира. У каждого из этих видов знания есть свои особенности формирования, собственная релевантность и степень надежности.

Социальное измерение последних рассматривает М. К. Аморетти[171]. Она опирается на концепцию триангуляции Д. Дэвидсона, в которой разумное существо, чтобы иметь какие — либо понятия или убеждения, должно «триангулировать» объекты и события во внешнем мире с другими существами, достаточно похожими на него. Триангуляция как простейший вид социального взаимодействия объединяет эмпирическое содержание и понятие объективности. Преодолевая недостатки идеи Дэвидсона, Аморетти показывает, что совместное внимание — это полностью социально — интерсубъективной триадический процесс, не требующий высказываний в языке, но формирующий общность идей и концепций.

Термин неформальное знание позволяет показать личностный аспект познания, его реализацию до оформления в институциональные каноны, диктуемые социальными институтами духовного производства — наукой, религией, искусством. Индивиды, не инкорпорированные в эти институты, производят знание, которое в отечественной теории познания традиционно называли обыденным, повседневным. Однако вне— и доинституциональный аспект познания универсален, включая в себя и мировоззренческие предпосылки познания, и его эмоционально — мотивационный аспект. До того, как знание становится формальной структурой, корректно — организованным текстом, индивиду необходимо пройти субъективный процесс понимания, весьма амбивалентный и экзистенциально — окрашенный. М. Полани так характеризует этот процесс: «всякий акт познания включает в себя молчаливый и страстный вклад личности, познающей все, что становится известным, и этот вклад не есть всего лишь некое несовершенство, но представляет собой необходимый компонент всякого знания вообще»[172]. Полани подчеркивает включенность эстетических, эмоциональных и волевых мотивов в субъективный процесс познания, любви к истине, тяги к интеллектуальной красоте на всех уровнях познания, начиная с животного мира.

Для понимания сущности неформального знания важна выдвинутая М. Полани концепция знания неявного, в соответствии с которой неявным можно считать то знание, которое ученый получил в процессе совместной исследовательской или экспериментальной работы (переданное «из рук в руки»), усвоенное при личных контактах и общении с коллегами[173]. Согласно Т. Дэвенпорту и Л. Прусак, неявное знание может быть понято как изменчивая смесь практического опыта, индивидуальных ценностей, контекстной информации и интуиции, вместе создающих основу для оценки и объединения нового опыта и новой информации[174]. Личностный характер неявного знания позволяет связывать успешность его трансляции с психологическими феноменами, в частности, с эмпатией. Идея неявного знания разрабатывалась в связи с конкретным предметом — научным познанием. Выход за институциональные рамки науки и обращение к неинкорпорированным в ее рамки субъектом и обозначает термин «неформальное знание». Если формат научного знания задается этосом науки, то ключевым регулятором неформального знания является здравый смысл.

В настоящее время обращение к проблеме неформального знания осуществляется в междисциплинарных областях на стыках социальной теории, социальной эпистемологии, теории управления. Представителями последней термин «неформальное знание» используется для описания 1) установок, ценностей, традиций, интуиции экспертов/исследователей, прямо не закрепляемых в текстах — результатах и стандартах экспертизы; 2) распределенного коллективного знания, которым обладает организация как коллективный субъект. Представители социальной теории на основе парадигм общества риска и общества знания развивают идею включения гражданской экспертизы в контроль за развитием науки и научной деятельности, благодаря чему общественность получает доступ к участию в принятии решений о финансировании тех или иных научных направлений, их прямом запрете или инициировании (У. Бек, Г. Бехманн, Н. Штер). Созвучные идеи развивают социальные эпистемологи, исследующие трандисциплинарный характер современной науки, включение в ее рамки вненаучного знания, выходящего за рамки сложившихся дисциплинарных областей, и применяющегося при поддержке и экспертизе научно — технических программ. Однако от констатации новой роли неформального знания в цифровую эпоху необходимо перейти к анализу его производства.

Неформальное знание, производимое обывателями вне институциональных практик, объективируется сегодня в форме контента социальных сетей, сетевых записей различных форматов (микроблог, блог, твитт, пост и т. п.). Повседневное обыденное знание, ранее бытовавшее преимущественно в устной форме и проникавшее в массовое сознание посредством массовой культуры через систему культурных цензов, в условиях социальных сетей становится публичным и получает новые механизмы влияния на общественное мнение (лайки, репосты).

С эпистемологической точки зрения принципиальным свойством Интернета является синкретизм производства и распространения знания: создавая сообщение, пользователь приобретает новые знания, которые транслируются созданным текстом/ видео — контентом. Такое знание — сообщение соответствует критериям «открытой коммуникации» (И. Т. Касавин), «отвечающей за навыки саморазвития и формирование интеллектуального капитала»[175]. Связь информации и знания весьма наглядно была охарактеризована М. Алави и Д. Лейднер: «информация в знание превращается только тогда, когда она перерабатывается субъектом, а знание становится информацией только тогда, когда оно артикулируется»[176]. В процессе коммуникации информация непрерывно субъективируется, становясь знанием, а знание объективируется (артикулируется), становясь информацией, эта непрерывная конвертация и составляет эпистемологическую суть коммуникации. Циклы этой конвертации многократно ускоряются в условиях Интернета, а коммуникативный характер знания становится еще более очевидным.