Андрей Иванов – Мифы о прошлом в современной медиасреде. Практики конструирования, механизмы воздействия, перспективы использования (страница 16)

Вместе с тем, ситуация в некоторой степени изменяется, когда мы переходим к современному медийному мифу. В данной связи первостепенное значение имеет дискретность и дискурсивный характер самого современного мифа, на которые указывал Р. Барт. Современный миф в отличие от архаического не стремится быть целостным повествованием, что естественно меняет специфику и характер темпоральности. Время в современном медийном мифе может дробиться и сегментироваться в зависимости от заказчика медийного продукта, от избранного канала коммуникации, а также от особенностей личных представлений производителя медийного контента. Дискурсивный характер медийных практик также проявляется в произвольном характере выбора некоего мифологического первоначала. Другими словами, современный медийный миф может избрать своей начальной точкой любую эпоху и любое историческое событие. Специфику этой начальной точки задает сама цель мифологического сообщения. В отличие от архаического мифа современный медийный миф более отчетливее разделяет рассказчика и само описываемое мифологическое событие. Более того, если в архическом мифе нарратор стремится погрузиться во время описываемого события, то в современном медийном мифе рассказчик продолжает оставаться в привычном для него времени, конструируя при этом мифологическое время события. Более того, современный миф в медиасреде также допускает определенное слияние сакрального и профанного под видом новой хронологии события. Мифологическое время оказывается «встроено» в обычное историческое время, что особенно заметно при мифологическом описании крупных исторических катастроф и разрушении государств[102].

Не менее интересна аргументация в отношении категории «прошлое». М. Н. Чистанов справедливо подмечает, что «сама компоновка мифа приобретает характер ретроспективы… миф однозначно ассоциируется именно с прошлым»[103]. Далее он резонно замечает, что «мифологическое прошлое — понятие весьма расплывчатое, границы его весьма подвижны, поэтому и говорится о нем достаточно неопределенно: давным — давно, в стародавние времена, давно это было, когда твой дедушка еще не родился и так далее. Тем не менее — проникновение прошлого в структуру мифа — факт сам за себя говорящий»[104]. Соглашаясь с позицией цитируемого исследователя укажем, что ситуация изменяется в случае обращения к современному медийному мифу и присутствию прошлого в нем. Вне всяких сомнений, ретроспективность мифа, о которой говорилось выше, остается. Однако, изменяется сам характер этой ретроспективности. Как и в случае с мифологическим временем, прошлое в современном мифе уже не имеет однозначной отсылки к «стародавним временам». Современный медийный миф не интересует прошлое вообще. Предметом его интереса является конкретное прошлое, актуальное только в контексте текущего мифологического сообщения. В данном случае еще более заметным становится указанный выше произвольный характер выбора не только изначальной точки отчета, но и самих исторических событий, необходимых для формирования мифологического сообщения в современных медиа.

Произвольный характер обращения с событиями и следами прошлого в современном медийном мифе становится еще более заметным в случае обращения к категории «причина» и к факту наличия причинно — следственной связи в мифологических конструкциях. Так, в отношении архаического мифа М. Н. Чистанов подчеркивает, что в случае мифа «причиной в подлинном смысле может быть только первоначальный образец, архетип, а любое явление обыденной действительности является его прямым следствием»[105]. Казалось бы, архаический миф вообще может обойтись без разделения событий на причину и следствие даже в рамках повествования. Это связано с тем, что первоначало и явление в архаическом мифе имеют вневременную основу. В данном случае Р. Д. Коллингвуд резонно замечал, что «миф, рассказывая о событиях как следующих одно за другим в определенном порядке, облекается в некоторую на первый взгляд временную форму. Но эта форма является, строго говоря, не временной, а квазивременной: рассказчик пользуется здесь языком временной последовательности как метафорой для выражения отношений, которые не мыслятся им как временные в подлинном смысле слова»[106]. Вместе с тем, нельзя не согласиться с позицией М. Н. Чистанова, который предлагает говорить об особой причинно — следственной связи между первоначальном и явлением, называя ее генетической. Он отмечает, что «генетическая связь необходимо предполагает тождество причины и следствия в каком — то отношении… следствие в мифологическом сознании воспроизводит первопричину, становясь этой первопричиной. Поэтому причинность в мифе — причинность генетическая, порождающая, а применительно к человеку — генеалогия. Поэтому этногония в мифе возможна лишь как геналогия»[107].

Обращаясь к причинно — следственным связям в современном медийном мифе, мы также находим существенные изменения в сравнении с мифом архаическим. С одной стороны, генетическая причинность в современном мифе сохраняется. Это связано с тем, что в современном медийном тексте, как правило, трудно отделить желаемое видение события и собственно само описываемое событие. С другой стороны, причинно — следственная связь подается в виде нескольких версий, один из которых изначально доминирует над другими. Более того, современные мифы о прошлом, транслируемые в медиасреде не могут избежать убедительности, поскольку вынуждены конкурировать с имеющимися научными знаниями. Эта убедительность достигается с помощью выстраивания ложной цепочки причинно — следственных связей, апеллирующей к эмоциональным аргументам, содержащий различные формы логического сорита. В данном случае может также иметь место произвольный характер выбора аргументации.

Центральную роль в понимании прошлого и его онтологического статуса играет сама историческая событийность, которая получила существенное исследование в работах отечественных[108] и зарубежных[109] исследователей. Историческое событие выступает в качестве своеобразной «минимальной единицы» описания исторической реальности и в полной мере воплощает в себе категорию «индивидуальность» в исторических науках. Цитируемый выше М. Н. Чистанов справедливо полагает, что как историческая категория индивидуальность может быть интерпретирована в двух значениях: как неповторимость самих исторических событий и как индивидуальность восприятия и интерпретации данных событий субъектом исторического сознания. По его мнению, если первое значение не характерно для архаического мифологического сознания, то второе — достаточно наблюдаемый факт в случае обращение к фигуре культурного героя в мифе. Он пишет: «герой мифологического повествования — безусловно, не историческая личность … культурный герой — выразитель коллективного, прежде всего родового Я, и этим объясняется значимость его действий и поступков которые … не могут носить случайный характер»[110]. Другими словами, под индивидуальностью в мифологии он понимает феномен избирательности коллективной памяти, рассказывающей о каком — то конкретном (а не о каком — то ином) культурном герое.

Достаточно обоснованной в современной литературе является мысль о важной роли мифа о герое в современной социальной мифологии. В чем же состоит решающее отличие феномена героического в современном мифе от архаических вариантов? И. М. Суравнева и В. В. Федоров в работе «Феномен героизма» отмечали, что героический миф постоянно порождается архетипом героя, спроецированным в сферу самоорганизации общества. «Героический миф — миф о рождении, смерти и возрождении героя, в котором воплощены чаяния поколений и сплетены высшая форма коллективности и высшая форма индивидуальности — постоянно циркулирует в любом обществе. Это мифы о власти, стоящей на страже Правды, о добром царе — герое или царе — мученике, о герое — избавителе (миф о сильной руке) и пр. Фигура героя является стержневым элементом многих социальных процессов в современном обществе, поскольку является средством представления сути происходящего. В частности с помощью представлений о герое массам вновь и вновь транслируется духовно — нравственное измерение политики»[111].

Культурный герой сохраняет свое значение и в современном мифе. В силу особенностей самой современной социальной мифологии образ героя фрагментируется и в большей мере оказывается зависимым от контекста медийного сообщения и особенностей его визуализации в соответствующем канале коммуникации. Механизм исторической избирательности сохраняется, но в современном мифе наблюдается тенденция к выделению тех сторон культурного героя, которые в первую очередь востребованы в актуальном социально — политическом или экономическом контексте.

Вместе с тем в сферу современных медийных мифов о прошлом попадает не только культурный герой. Мифологизации может быть подвержено как отдельное историческое событие, так и эпоха. В этом отношении современный медийный миф постоянно соприкасается с другими формами знания о прошлом и в том числе с научными историческими знаниями, заимствуя у них контент и зачастую маскируясь под научное историческое знание. В данном случае необходимо вновь согласиться с Роланом Бартом, указывавшим, что миф является именно формой, а не содержанием. Причем, формой, которая по новому маркирует сами «следы» прошлого как часть одновременно исторического и медиального пространства[112].