Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 23)
Месяц за месяцем Мина рылся в маарах, но бабочка так и не вылетала. Он находил лишь бурые кости и черепа, детали конской упряжи, черепки, горшки и украшения, совсем не похожие ни на русские, ни на эрзянские. Встречали ему и покрытые патиной бронзовые ножи, наконечники стрел, серпы… Такими в Вельдеманове уже никто не пользовался.
Тогда-то Мина окончательно понял, что маары насыпали не ратники Ивана Грозного, а какой-то неизвестный народ, живший в глубокой древности, задолго до рождения великого царя.
Русь в те времена переживала смуту, и крещёные нижегородские эрзяне, отбившиеся от власти белого царя, возвращались к старой вере. Как и все односельчане, Мина жил двойной жизнью. Он звался Миной в церкви и Пиняем на керемети, где в дни сельских молений поклонялся эрзянским богам Чам-пазу, Нишке-пазу и Анге-патяй, а заодно и Пресвятой Богородице.
Слушая величественную мелодию и загадочные слова Оз-моры, он хотел проникнуть в её смысл. Что пел давно исчезнувший народ, о чём просил своих богов? Нельзя ли, поняв слова древнего гимна, воскресить любимую Полё?
Ради этой липкой идеи он пожертвовал всем, чем мог: окончательно забросил свою кузницу, жил впроголодь, перестал гулять с женщинами и искать себе новую жену. Год за годом он вгрызался лопатой в слежавшиеся тела курганов, чтобы глубоко в их недрах найти эти письмена, а потом отнести в церковь.
За четыре года Мина так и не нашёл ни книг, ни пергаментов, ни берестяных грамот. Зато ему изредка попадались осколки глиняных горшков с загадочными узорами и знаками. Однажды он отыскал каменное навершие булавы, к которому приделал деревянную рукоятку. Получилась грозная палица.
Находки он складывал у себя в чулане: кости к костям, черепки к черепкам, топоры к топорам, бронзу к бронзе… Теперь соседи стали считать его уже не сумасшедшим, а колдуном-духовидцем.
Однажды после православного богослужения к нему подошёл священник, который в церкви звался отцом Афанасием, а на керемети — оз-атей Учватом.
Отец Афанасий не смог перебороть любопытство. Он зажёг свечу, зашёл в чулан и, поёживаясь от холода, стал рассматривать осколки древних горшков с непривычным орнаментом.
Мина протянул отцу Афанасию каменную чашу с четырьмя ножками, исчерченную свастиками и солнцеворотами[4]. Священник повертел её в руках.
Мина кивнул, но он не был бы Миной, если бы послушался священника. На следующее утро он сложил в мешок осколки горшков и курильницу, пристегнул к поясу булаву, сел на коня и поскакал к далёкому кургану — тому, где он выкопал сосуд для воскурения славы неведомым богам.
На вершине могильного холма Мина сложил из черепков круг, встал посреди него, разжёг небольшой костёр, положил в курильницу угли, бросил туда сухой мухомор и запел Оз-мору. Сразу же повеяло холодом, который быстро стал леденящим. Ранняя осень обернулась зимой, и замёрзли ручейки, и пошёл снег, и прилетела чудовищная муха.
Муха зависла над курганом и мерно махала крыльями. Она хотела заморозить человека, который осмелился запеть чуждый ей гимн на вершине маара. У Мины цепенели пальцы, деревенели руки… Ещё минута — и он бы упал на траву и замёрз.
Однако Мина собрал в кулак остатки воли, метнулся к коню, вскочил на него и поскакал что есть мочи к деревне.
Гигантское насекомое не отставало. Оно подгибало брюшко, и во всадника летели щетинки, острые как иглы и источающие лютый холод. Три или четыре из них уже попали в жеребца, а одна — в левое плечо Мины.
Вскоре перепуганный конь перестал слушаться всадника. Он понёсся уже не к деревне, а к лесу. Наверное, надеялся, что ветви густого осинника задержат ледяную муху, и та отстанет.
Всадник чувствовал, как потусторонний холод расходится по плечу, как немеет рука и левая сторона тела, и понял, что пройдёт совсем немного времени, и он окоченеет. Однако у него ещё оставались душевные силы, чтобы бороться.
Мина изловчился и ударил палицей по крылу мухи, рассчитывая, что оно потрескается, как тонкий лёд. Но нет, оно осталось невредимым, лишь издало слабый хрустальный звон. Разве можно было победить бога давно ушедшего народа примитивным оружием, которое этот же народ создал?
Конь на всей скорости влетел в лес, пробежал шагов сто между стволами осин, споткнулся о пень и упал.
Изо рта у него пошла пена. Он судорожно сучил передними ногами: задние уже отнялись. Мина вовремя успел соскочить с него. Плача, он склонился над умирающим жеребцом. Осознавал, что не сумеет ни отогреть животное, ни пресечь его мучения: рука не поднимется.
Мина оглянулся. Лёгкий снег ложился на ещё не пожелтевший подлесок и шляпки переросших маслят. Муха отстала и теперь кружила над опушкой, опасаясь залететь в лес.
Мина увидел подобье усмешки в фасеточных глазах мухи.
Она искала лесную прогалину, по которой смогла бы ползком добраться до человека, посмевшего её потревожить. К счастью, её тело оказалось слишком толстым для того, чтобы протиснуться между осинами.
Покружив ещё недолго, она улетела. Сразу же растаял снег на лесной подстилке, а воздух вновь стал по-летнему тёплым. Однако и круп жеребца, и плечо всадника по-прежнему коченели. Тепло их тел не могло растопить щетинки ледяного насекомого.
Мина посмотрел в глубокие бархатистые глаза коня. В них читалась скорбь и обречённость. Жеребец понимал, что жить ему осталось недолго и что смерть его будет мучительной. Он чувствовал, как леденеет его круп, как его стынет его кровь — и взглядом просил Мину поскорее убить его.