Андрей Хуснутдинов – Данайцы (страница 27)
Через несколько шагов, ощутив в ногах сырой холод, я увидел, что иду по луже, остановился среди нее и завороженно глядел на грязную колышущуюся воду.
Саша догнала меня и встала на краю лужи.
– Вот так-то, – сказала она, шмыгнув носом. – Месть…
По приземлении в столице мы ждали, пока остальные пассажиры покинут самолет и командир корабля, которого накануне рейса Юлия, предъявив какую-то бумажку, попросила пронести сундучок мимо зоны спецконтроля, подойдет к нам. Двигаясь между креслами, цепляясь кладью за углы и зевая, люди уже не обращали на нас внимания. И только маленькая девочка, сидевшая во время полета впереди нас и которой наши скафандры не давали ни минуты покоя, вырвав свою ладошку из руки отца, подошла к нам и громким шепотом, сочувственно поинтересовалась:
– А вы инопланетяне?
Юлия смотрела в иллюминатор и не слышала ее. Я приложил к губам палец и подал девочке конфету. Она чинно взяла угощение и возвратилась к отцу со словами:
– Я говорила!
Вскоре салон опустел. Стюардессы подбирали с кресел газеты и мусор. Мы тоже были вынуждены подняться со своих мест. «Да где же он», – сказала Юлия, глядя в сторону кабины. Тотчас, будто вняв ее взгляду, дверца кабины отворилась, и командир корабля в расстегнутом кителе, деланно конфузясь, подошел к нам и с извинениями протянул сейф-сундучок. Он хотел что-то добавить Юлии, но так как обе стюардессы, одновременно выпрямившись, посмотрели на него, захохотал и вернулся в кабину.
Просторный, как застекленная равнина, исполненный сонной суеты и гулкого гвалта дворец аэропорта мы прошли на одном дыхании. Если кто, спохватившись, и обращал внимание на наши скафандры, то лишь у нас за спиной. В полированном полу тонули гигантские хрустальные люстры. У дверей, навалившись на зачехленные лыжи, клевала носом спортивная команда.
На газоне у привокзальной площади лежал ноздреватый, похожий на спекшуюся мазь снег. Автобусы в этот час еще не ходили, на стоянке такси собралась очередь. Машин не хватало. Помахивая брелоком с ключами, к нам подошел скучающего вида мужчина: «Куда?» Узнав, что нужно ехать на побережье, он щелкнул языком, опять завертел брелоком, и со словами: «Кино снимаем?» – пошел себе дальше. «Сколько хочешь?» – сказал я ему вслед, но он даже не обернулся.
От другого водителя мы узнали, что на побережье сейчас ехать невыгодно, обратно придется идти порожняком. Мое предложение заплатить за дорогу в оба конца почему-то не произвело на него впечатления. Третий, скрепя сердце, все-таки начал торговаться, но как только узнал, что должен будет подождать, пока я возьму деньги из дома, тоже отказался. Наконец за умопомрачительную цену я уговорил ехать хозяина раздрызганного, севшего на рессоры фургончика, но и тот, согласившись на все мои условия, в том числе на заявленное дважды – подождать, пока я вынесу деньги, добавил: «А оплата вперед…» Я постучал по капоту машины: «Ты что?» Он со смехом похлопал себя по голове и полез за руль.
Мы поехали.
В грохочущем салоне пахло бензином и мясной гнилью, на полу хлюпала ледяная грязь. Юлия, которая не смыкала в полете глаз, задремала у меня на плече. Несколько раз мы проскакивали нужные повороты, после чего я следил за дорогой и указывал, где сворачивать. За все время пути – заорав, чтоб перекрыть шум мотора и дребезжание кузова – водитель спросил меня только об одном:
– А чего ж форма такая?! – Он имел в виду наши скафандры.
Прижав к себе встрепенувшуюся Юлию, я проорал в ответ:
– Кино снимаем!
Чем ближе к морю, тем больше снега было на деревьях и обочинах, мы словно въезжали в зиму. Неисправная печка, хотя и включенная на полную мощность, почти не давала тепла, всякую минуту водитель был вынужден протирать рукой мутневшее ветровое стекло. Справа и слева от шоссе, будто ковчеги, выброшенные морем, темнели угрюмые короба особняков. Мельком проносились строительные пустоши, какая-то освещенная техника, груды кирпича, заборы, цепные собаки, и наконец, воцаряясь над всем этим призрачным мельтешением, с обеих сторон накатила и чуть не сплюснула дорогу стена сплошного сосняка.
Просеку мы, конечно, проехали и, развернувшись, потом чуть не весь километр на черепашьей скорости высматривали ее – было темно, а еще на полпути от аэропорта у фургончика погасла левая фара.
Грунтовая дорога оказалась расчищена и посыпана песком. Фанерная стрелка на дереве была усеяна искрящимися язвами снежков. Под ней лежала рваная автопокрышка. Наконец дом выдвинулся из-за холма. Свет фары скользнул по фасаду. Мы молча разглядывали его. Фургончик остановился у крыльца. Водитель что-то сказал нам. Юлия ответила: «Да».
В эту фантастическую минуту, когда мы были поглощены не столько тем, что видели, сколько тем, что помнили, когда мы стягивали за края то, что было у нас перед глазами, с тем, что было в наших головах, – в эту минуту все остальное перестало для нас существовать, и потому, когда водитель принялся разворачивать машину, чтоб ехать прочь (он, видимо, о том и спрашивал нас), мы не сразу могли понять, куда продолжает двигаться фургончик, и еще позже спохватились, чтоб кричать: приехали, все.
Первой, как водится, опомнилась Юлия. Она взяла из фургончика сейф-сундучок и объяснила водителю, что прежде следует открыть сундучок, так как там находятся ключи от дома. Водитель предложил взломать крышку монтировкой.
Я не стал дослушивать их разговора, зная, чем он наверняка кончится – Юлия заставит везти ее к Карлу, который как-то открыл замок нашей машины булавкой. Мои предположения подтвердились: водитель и Юлия поехали на берег, а минутами двадцатью позже к дому подкатил хорошо знакомый мне обшарпанный фургончик автомеханика.
За рулем машины сидел Карл. Заглушив двигатель, он вывалился из кабины, перебежал на другую сторону, отпер дверь и помог выйти Юлии. Заплывшее спросонья лицо его пылало от счастья. Сундучок был открыт.
– А где водитель? – спросил я.
– А у него, представляешь, колесо, – ответила Юлия, подавая мне ключ от дома. – Представляешь, гвоздь.
– Начинается… – сказал я.
– Что? – спросила Юлия.
– Ничего.
Я отпер дверь.
Пол прихожей оказался обит новым войлоком. Стены были перекрашены. На высокой ажурной подставке в горшке пенился кактус.
– Так, – сказала Юлия.
Из кухни вышел толстый палевый кот, сел на задние лапы, зевнул и равнодушно посмотрел на нас.
– Так, – повторила Юлия.
– Кис-кис, – сказал Карл и засмеялся.
Было жарко натоплено, и мне отчего-то померещился запах ладана.
Юлия с Карлом пошли по комнатам, включая всюду свет.
Усевшись в простенке между обувной полкой и гардеробом, я глядел на расписание электричек, приклеенное возле трюмо. У порога темнели пятна талой воды и комья грязи. Дверь была не заперта. Мало-помалу я задремал, в пространстве над домом мне показался туманный металлический угол, угол этот надвигался на меня, я был вынужден отступать, пока не ударился головой о гардероб, и, вспугнув кота, тоже не пошел в комнаты.
Карл, позевывая, смотрел телевизор в гостиной. Я сказал: «Привет», – однако он и бровью не повел, будто не слышал меня. На запыленном экране бесшумно скакал кордебалет.
Юлия была в ванной. Держа одну руку под струей воды из крана, другой она водила по краю раковины. В отражении зеркала я увидел, что она злится, ее поджатые губы побледнели. Я поглядел на желтый, весь в разноцветных завитках и амурах, плафон над зеркалом, зажмурился и тихо прокашлянул.
– Ведь ее предупреждали: никаких постояльцев, – сказала Юлия, глядя на меня в зеркало. – Предупреждали?
– Кого? – не понял я.
– Ундину.
– Ах… ну, да.
Ундина –
– Ведь ее – предупреждали? – повторяла шепотом Юлия.
Переодевшись, потом как ни в чем не бывало мы пили чай в гостиной.
Карл рассказывал анекдоты и сплетни. От усталости у меня уже начинало вспыхивать в глазах. С анекдотов и сплетен Карл постепенно перешел к вулканизации шин, к каким-то редукторам (он говорил: редукторá) и через эти самые редукторá достиг автомобиля-амфибии, который тайком от отца собирал в соседском гараже. О своей тайне он рассказывал взахлеб, как рассказывают о гениальном потомстве и об излеченных болезнях. При всем при том ни за что нельзя было судить, в какой стадии находится постройка машины – то он заговаривал о ватерлинии, нанесенной специальной краской, то о том, что еще не может определиться со схемой киля и с трансмиссией. Машинный отсек, мостик, кормовые и носовые трюмы, вспомогательные палубы и даже фальшборт – все это представало в его описаниях столь подробно и убедительно, что Юлия взялась спорить с ним. Карл стал рисовать на клочке бумаги чертежи, а я, пользуясь тем, что меня перестали замечать, сполз на диван и закрылся кожаной подушкой. С такого расстояния амфибия показалась мне линкором, я заснул и, собравшись заметить о своем открытии спорщикам, вдруг увидал их вдали от себя, на громадной влажной корме. Я двинулся в их сторону, однако, прежде чем достичь кормы, был вынужден обойти надстройки и спуститься на нижние палубы. Тут и там мне встречались люди, чинившие фанерные переборки и прятавшие в темной ледяной воде своих опухших утопленников. Среди этих людей были полковник и Ромео. С каменным, наполовину отбитым лицом ангела, в багровом генеральском мундире, полковник целился из своей «астры» в цветущую лужу, которую Ромео посыпал розовыми лепестками. В донных помещениях, почти целиком затопленных, шли выбросы известняка. Кафельное дно корабля было усеяно гильзами и шариками золотой фольги. Я продирался через ржавые ходы, перемежавшиеся роскошными залами и целыми клуатрами, плутал в заброшенных кубриках, миновал прокуренные кают-компании. Бог знает каким образом мне становилось ясно, что линкор таки продолжает идти по своему курсу и в том-то и состоит задача команды – достичь земли прежде, чем последние отсеки окажутся под водой. Помощи ждать было неоткуда, во всем океане больше не оставалось ни одного борта, и насущным интересом для экипажа в таких условиях являлась опека об утопленниках. Утопленников была тьма, и количество их все возрастало, они грозили увлечь на дно огромный корабль, однако избавляться от них мешали люди с ртутными фонарями и кинокамерами – беспечные эти люди зачем-то подсвечивали и снимали воду. Карла и Юлии я больше не видел. Собственно, я и не должен был их видеть, ибо миссия, с которой они ненадолго поднялись на борт, состояла в избавлении от особо тяжелых утопленников, а именно: особо тяжелых следовало и вовсе исключить из границ земного притяжения…