Андрей Хуснутдинов – Данайцы (страница 26)

Саша прикурила новую сигарету и задумалась.

За соседним столиком загремела посуда. Я оглянулся. С гордым и чрезвычайно торжественным видом, точно к знамени, мадам прикладывалась к чашке кофе. Ее супруг расчленял ребром вилки сосиску. Подбородок старика, похожий на древесный гриб, дрожал и лоснился, мадам свободной рукой, исподтишка подбивала ему под локоть салфетку.

– Из мести, – ответила Саша.

– Что? – опешил я.

– Из мести, – повторила она.

– Кому?

– Мужу.

Я отложил фотографию.

– Она… любила его?

– Да ты что! – засмеялась Саша.

– Тогда из-за чего мстила?

– А что ж – мстить тому, кого любишь? Так?

Не зная, что ответить, я стал жевать бутерброд. На зубах у меня заскрипела земля.

– Вспомни, может, к ней приходил кто-нибудь…

– Приходил.

– Ты его знаешь?

– Нет. – Саша положила на снимок зажигалку. – Ты его знаешь.

– Я? Откуда?

– Ты же с ним на фотографии.

Сдвинув зажигалку, я недоуменно поглядел на полковника.

– Но он не из особого отдела. Не может быть. Он вообще не имеет отношения… Ты видела его?

– Нет.

– А почему ты уверена, что это он?

Саша вскинула брови.

– От Бэтьки. Она и сама не верила ему, пока он не показал фотографию.

Перевернув снимок изображением вниз, я прижал его кулаком. Бэт выдернул в Центр полковник – каким образом и, главное, зачем?

За соседним столиком стали шумно собираться. Задвигались стулья, в тарелке звякнула мелочь.

– Утрись, – шепнула мадам мужу и вдруг обернулась с горящим взором к Саше: – А вам, девушка, должно быть стыдно.

– Вы что? – спросил я.

– Вам, молодой человек, я уже ничего не говорю, – ответила мадам задыхающимся от ненависти голосом. – Я понимаю: известность, банкеты, автографы, и все такое. Но вы… – Она опять обернулась к Саше. – Вешаться на шею, и так откровенно, посреди улицы. Я уже прямо не знаю, как это называется… Пойдем отсюда! – И, поддернув за рукав безропотного супруга, тяжело вбивая каблуки лаковых туфель в панель, мадам размашистым шагом двинулась прочь. Муж, придерживая шляпу, с трудом поспевал за ней.

Я рассеянно глядел им вслед, пока вдруг с изумлением не обнаружил, что штанины брюк на старике разного цвета, как на арлекине, левая была темно-синяя, правая – кремовая.

Официант принес мне пива и забрал деньги и грязную посуду с соседнего столика.

– Что скажешь? – спросила Саша, которая по-прежнему, будто слова мадам обращались не к ней, смотрела на меня.

Я молчал.

– …Знаменитость, – продолжала Саша с улыбкой, поднесла сигарету ко рту, но прыснула со смеху и закашлялась.

Я глядел на ее исцарапанные, тонкие мальчишеские пальцы и тоже улыбался. В этот момент она очень напомнила мне Бет, ее манеру смеяться, опустив голову на руки. Бет также редко отвечала на оскорбления и выпады посторонних. Первые дни, как она появилась у нас в классе, я даже думал, что оскорбление способно вызвать только прилив ее настроения, так беззаботна и смешлива она становилась. Мало кто знал, во что обходилась ей эта смешливость: время спустя, в течение которого она, точно смертельно раненная собака, успевала где-нибудь спрятаться, следовал приступ бешенства, абсолютного, граничащего с безумием отчаянья. В пору одного такого приступа я застал ее за мусорными баками в школьном дворе. В кулаке она сжимала осколок стекла. Кровь, сочившаяся сквозь ее пальцы, прожигала в снегу розовый узор. Первой моей мыслью была мысль о том, что она кого-то зарезала – я не мог поверить, что человек способен сделать с собой такое. Я осматривался и думал увидеть здесь же, у мусорных баков, окровавленный труп. Но видел только страшный, тонкий, умножающийся розовый узор на снегу. Она сжимала осколок с таким усилием, что дрожала рука, притом, не замечая меня, смотрела куда-то в сторону, и этот ее остановившийся, обращенный внутрь себя взгляд смертельно раненной собаки я запомнил на всю свою жизнь. Тогда, наверное, я и влюбился в нее.

– А вы похожи, – сказал я.

Саша пропустила мои слова мимо ушей.

– Ты любил ее? – спросила она.

– Да, – сказал я с заминкой.

– А она тебя?

– Нет, конечно.

Саша утвердительно кивнула и опять положила ногу на стул.

По дороге мимо кафе ползла поливальная машина. Взбиваемый струей тайфунчик из мусора и жухлой листвы с треском скакал по-над кромкой тротуара. Несколько грязных капель достигли белой стены кафе.

– Бэтька, она такая… – задумчиво произнесла Саша, меряя меня озорным взглядом.

Я не сразу заметил движения ее правой руки, раздвигавшей воротник джинсовой курточки. Под курточкой на серебряной цепи лежал вытертый овальный медальон. Саша приподняла его в ладони.

– Господи, – вырвалось у меня.

– Узнаешь? – спросила она.

Я протянул руку через стол и осторожно взял ее пальцы.

Это был медальон Бет, в котором она хранила фотографию отца. Она не расставалась с ним ни на миг. Я хорошо помнил, как накануне выпускного вечера, закрывшись со мной в кабинете истории, она, будто стрелку часов, передвинула этот медальон за спину, прежде чем позволила мне прикоснуться к ней. Медальон был для нее как второе сердце, как запасная душа.

Саша что-то говорила мне, однако слова ее достигали моего слуха будто сквозь толщу воды.

– Как он попал к тебе? – спросил я.

– Принесли, – ответила Саша. – Следователь.

– Пожилой? Высокого роста?

Замерев, точно я ущипнул ее под столом, она внимательно поглядела на меня.

– Что, и к тебе приходили?

Я кивнул.

– Говори, – потребовала Саша.

– Да если б я сам что понимал.

– Вот я смотрю и удивляюсь, – усмехнулась она. – Ты интересуешься этим всем… не знаю – как прохожий.

– Не говори так, – попросил я.

– А что, что мне еще говорить? Зачем ты тогда приехал? Хочешь знать, как она жила все последнее время? Или почему ее убили?.. Да ни черта это тебя не интересует. Тебе нужно знать о ней только то, что поможет ее забыть – смерть ее забыть. Вот что. И поэтому так сложно объяснить все это мне, дуре. И так далее… – Саша, навалившись на стол локтями, встряхнула головой. – Я ж отговаривала ее. Столько времени прошло, говорю – уму непостижимо. Каким он был для тебя и каким ты его помнишь – ничего этого уже нет давным-давно. Нельзя же быть такой идиоткой. Я так даже заявляла, что никуда не пущу ее, сожгу билет. Чуть до драки не дошло. А в ночь перед вылетом, не поверишь, напросилась к ней в гости, хотела подсыпать снотворного, лошадиную дозу, чтоб она проспала самолет. Да разве она могла спать? Так и уехала. – Тут, словно впервые увидав медальон, Саша взяла его, с силой отщелкнула и защелкнула крышку. Глаза ее заблестели. – Ведь до этого ж ее в самолет и не затащить было. Я тогда с ней… на контроле… с ее-то рукой… с-сволочи… а что это у вас?.. а не спрятано ли чего?… придется пройти… порядок… снимайте, отстегивайте… А для нее это… все равно как раздеться было… она и при мне-то перчатки не снимала… – Саша заплакала.

– Как она потеряла руку? – спросил я, вспомнив вдруг про розовый узор на снегу.

Вместо ответа Саша подвинула мне на салфетке открытый медальон.

– Зачем? – не понял я и, склонившись к медальону, увидел внутри него свою фотографию. Не пожелтевшую карточку отца Бет – хорошо знакомую мне, – а себя. Я хотел спросить Сашу, зачем она поменяла фотографии, но когда вспомнил, что фотографии этой, сделанной еще в школьные годы, у нее просто не могло быть, а значит, только сама Бет могла вставить ее в медальон, – тогда простой и невозможный смысл этой подмены стал восполняться мне. Я поднялся из-за стола, сдвинул стул и пошел куда-то поперек улицы.