Андрей Храмцов – Новый старый 1978-й. Книга четвертая (страница 30)

— Всё теперь зависит от тебя. Учись петь и не вздумай никому проболтаться ни в школе, ни дома, а тем более Солнышку. Тогда ни звезды, ни квартиры не будет.

— Я всё сделаю, вот увидишь.

И тут радостная Маша прыгнула мне на шею и своим поцелуем доказала, что ей можно верить. А потом она ещё час доказывала и показывала, как он меня любит. А способная ученица мне попалась, старательная и всё схватывающая с полтычка. Ха, даже слово это очень ей подходит, с полтычка. Какое-то оно очень даже сексуальное получается по отношению к тому, что я делал сейчас с Машей. Когда она угомонилась, я спросил:

— Как сегодня в школе?

— Это было что-то нечто, — отдышавшись, проговорила Маша. — Как оказалось, завуч с директором утром ещё ничего не знали о том, что будут уже девятнадцатого твой бюст открывать вместе с мемориальной доской. Когда мы с Димкой сообщили Людмиле Николаевне об этом, то она сначала не поверила. Только когда я показала твою фотографию с двумя Звёздами, тогда она поняла, что это не розыгрыш. Про присвоение твоей фамилии нашей школе она знала, но не думала, что получится так скоро. Потом ей позвонили из РОНО и всё подтвердили. И после этого школа закипела, как чайник.

Пока она это рассказывала, я её нежно гладил и целовал в плечо, лёжа рядом. Это её опять завело и мы продолжили прерванные любовные упражнения. Вот ведь заводная какая. Стоить только мне её погладить и она уже готова. Но мне это было очень приятно. После того, как мы опять немного отдышались, я её спросил:

— Не может быть, чтобы ты так возбуждалась только со мной. Ведь ты же с другими парнями целовалась и до меня?

— Целовалась несколько раз. Но только с тобой у меня такое. Я даже специально с мальчишками стала за руку здороваться, чтобы проверить себя. И ничего. Обычные руки, у кого сухие и тёплые, а у кого холодные и влажные. А как только касаешься меня ты, то всё, тушите свет. Дыхание учащается, пульс тоже. Вот такая у меня сумасшедшая любовь к тебе. Я даже когда начинаю думать о тебе, со мной тоже самое начинает происходить.

— А ты старайся не думать обо мне.

— Днём я ещё держусь, а ночью, во сне, уже не могу себя контролировать.

— Потерпи немного. Скоро всё войдёт в норму. А сейчас что ты чувствуешь?

— Блаженство. Так бы и лежала вечно.

— Я бы тоже так с тобой вечно лежал, но нам нужно собираться и ехать. Я сейчас позвоню Лидии Петровне, так зовут твою учительницу пения, и предупрежу, что мы едем.

Маша решила ещё поваляться, а я пошёл на кухню, где стоял телефон и набрал уже запомнившийся номер. Лидия Петровна сказала, что она нас ждёт и продиктовала адрес. Этот дом я знал, поэтому искать нам долго не придётся. Вернувшись в спальню, я обнаружил балдеющую, абсолютно голую Машу. Вот ведь эти женщины, они все эксгибиционистки, в хорошем смысле этого слова. Они все поголовно любят демонстрировать любимому мужчине своё обнаженное тело. Некоторые «яйцеголовые» ученые мужи через сорок лет додумаются до того, что эксгибиционизм назовут одним из видов сексуального насилия. Они будут считать, что женщины своим голым сногсшибательным телом могут испугать мужчину. То есть сногсшибательная голая красотка — это, по их извращенному мнению, преступница, которую надо изолировать от общества, вплоть до её ареста. Нормальные мужчины только будут рады увидеть такую красоту, а эти ученые за это будут женщин наказывать и принудительно лечить.

— Так, эксгибиционистка малолетняя, вставай. Нас ждут.

— Это ты меня зачем так обозвал?

— Это незнакомое тебе слово означает человека, который любит ходить голым при других людях.

— Я люблю это делать только перед тобой, но так как ты мой любимый человек, то это слово мне нравится.

— Я могу ещё называть тебя школьница-любовница.

— И это слово мне тоже очень нравится.

На три вещи можно смотреть бесконечно: на текущую воду, на горящий костёр и на то, как одевается красивая женщина. Смотреть на то, как она раздевается, бесконечно невозможно. Это знают все мужчины, потому, что мы очень нетерпеливы в этот момент. Но вот процесс одевания, да, он выглядит совсем по-другому. Но тоже очень эротичен.

— Как тебе моё новое нижнее бельё? — спросила польщенная моим вниманием Маша.

— Очень красивое, — ответил я, продолжая любоваться процессом одевания. — Если честно, то процесс раздевания я пропустил, а вот теперь наверстываю упущенное.

— Я так и поняла. Я сама плохо соображала в тот момент. Слушай, а когда мне можно будет джинсы и водолазку купить?

— Сегодня. Но только ничего больше не покупай, иначе могут пойти разговоры. Следующий раз у нас концерт десятого, вот получишь премию и тогда купишь. Кстати, ты когда собираешься Солнышко готовить к экзаменам?

— В пятницу. У меня завтра в школе дела. Мы начали к девятому мая готовиться, а я там пою песню про войну.

— Прям совпадение у нас с тобой. Я тоже на девятое выступаю, только в Кремлевском Дворце съездов. У меня там две песни и завтра тоже репетиция.

— Да, мы с тобой очень похожи. Ты ведь мне нравился ещё до того, как Светка тебя у меня отбила. Но я сейчас, всё равно, очень счастлива. Я ей завидую, что она каждый день находится с тобой рядом, но то, что моя мечта сбылась и ты у меня был первым мужчиной, уравнивает меня с ней.

— Вот вы девчонки странные. Влюбились в одного парня и теперь обе счастливы, каждая по-своему. Ладно, ты есть хочешь?

— Очень хочу. Только где взять, ведь здесь, наверняка, холодильник пустой.

— Я как знал и купил в буфете пирожки и две бутылки томатного сока. Будешь?

— Буду. Я столько энергии сейчас с тобой сожгла, что очень есть захотелось.

Мы быстро перекусили пирожками с соком и поехали на прослушивание. Лидия Петровна нам сама открыла дверь, хотя, как мы потом узнали, у неё есть домработница. Она была очень приятной женщиной лет под семьдесят, но подчеркнуто элегантной и утонченной. Квартира у неё была очень даже ничего, окна на Ленинский проспект выходили. Она внимательно рассматривала меня и мои награды, а потом сказала:

— Одну вашу Звезду я позавчера по телевизору видела, а сегодня их у вас уже две. Такое было несколько раз при Сталине, но не с такими молодыми людьми. Снимайте обувь, я вам дам сейчас домашние тапочки. Андрей, как зовут вашу спутницу?

— У неё замечательное имя, и, главное, очень редкое, Маша, — ответил я и улыбнулся.

— С юмором у вас всё в порядке. Маша, меня зовут Лидия Петровна.

— Очень приятно, — ответила Маша, немного смущаясь, хотя в постели я никакого смущения у неё не заметил, а даже наоборот.

— Тогда пройдемте в комнату. Андрей, вы с нами?

— Нет, не хочу стеснять Машу. Если вы не против, я где-нибудь посижу и поработаю с документами.

— Вы можете пройти в кабинет и там спокойно поработать. Стеша, моя домработница, приготовит вам кофе.

— Спасибо, вы очень добры.

Лидия Петровна и Маша прошли в гостиную, где я из коридора заметил рояль, а меня Стеша проводила в кабинет. Ну, Маша, ни пуха тебе, ни пера. Сквозь стены я слышал, как Маша пела гаммы, а Лидия Петровна ей аккомпанировала. Потом что-то ещё из классики, но я, мелкими глотками смакуя великолепный кофе, углубился в чтение документов на наш будущий центр. Сразу сделал пометку, что надо добавить в название слова «музыкальный» и «спортивный». Чтобы потом не было проблем. И зная будущую историю СССР и что станет с комсомолом, включил дополнительно пункт о том, что если учредитель сменит название, то мой центр это никак касаться не будет. Знаем, проходили уже. Минут через десять появились обе дамы и Лидия Петровна огласила приговор:

— Что я могу сказать. Правильно дышать пока не умеет, но это поправимо. Тембр стабильный и это хорошо. При любой динамике подает чистый, внятный и сочный звук. Думаю, за полгода-год можно сделать из неё певицу.

— Отлично, — сказал я и посмотрел на счастливую Машу. — Скажите теперь, что это будет мне стоить.

— Десять чеков за занятие и таких занятий должно быть не меньше трёх в неделю. Желательно начать уже завтра в это же время. И я беру сразу за месяц вперёд.

— Согласен. В месяц получается сто двадцать чеков. Я вам отдаю сразу за два месяца одной купюрой в двести пятьдесят. Так пойдёт?

— Вполне.

— Маш, иди, пока, обувайся, а я с Лидией Петровной поговорю. У меня к вам вопрос. Мне нужны ещё две молодые девушки для музыкальной группы.

— Красивые?

— Ну а как же. Им же на сцене выступать.

— Понятно. Есть у меня две мои ученицы. Чуть постарше Маши, но талант есть. Вы когда планируете занятая группой?

— Как будет готова Маша, но ориентир я себе поставил год.

— Это хорошо. Только, пожалуйста, не испортите мне девочек.

— В смысле телесном или духовном?

— Да, вы очень умны не по годам. Вы сразу угадали, что я имею ввиду первое, но очень тонко прикрыли его вторым. Думаю, что всё у вас получится. У вас талант. Вы, я так понимаю, будете сами писать для них песни?

— Да, и одну я уже написал. Но споют они её только через год. Маша её слышала и ей очень она понравилась.

— Серьезный ко всему у вас подход. Ну что ж, рада была с вами познакомиться. Надеюсь, Маша не будет прогуливать мои занятия?

— У меня с этим строго. До свидания и спасибо вам.

Когда мы вышли на улицу, Маша расцеловала меня.

— Я так рада, — сказала моя школьница-любовница, — что стану певицей. И спасибо тебе за всё. Цена у Лидии Петровны конечно запредельная. Такие деньжищи ты за меня отдал, мои родители никогда такого бы не потянули.