Андрей Гончаров – Два выстрела во втором антракте (страница 4)

— Да, ложь я сразу могу отличить, — сказал парень.

— Мне, собственно, осталось сказать о вашем товарище немногое, — сказал Нойман. — Полушкин Иван Валентинович. 23 года. В детстве страдал аутизмом, церебральным параличом. Лечился. Оба своих недостатка в значительной степени преодолел, хотя последствия остались. По образованию математик. К нам на работу пришел сам, долго просился, прежде чем взяли. Сказал, что хочет послужить на благо Отечества. Я надеюсь, что вы сработаетесь.

— Что касается меня, то я уверен, что мы сработаемся, — сказал Ваня. — У нас много общего — больше, чем кажется на первый взгляд. Я, правда, очень плохо стреляю и совсем не умею драться и ездить верхом. Но я умею распутывать разные загадки, которые загадывает жизнь. И я тоже, как и Кирилл Андреевич, хочу бороться с несправедливостью.

— Да, я тоже думаю, что мы поладим, — согласился Углов. — Так что давайте поговорим о деталях заброски. Как я понял, речь идет об оперном театре?

— Да, речь идет о Киевской опере, — кивнул Нойман. — Здесь 1 сентября на спектакле «Сказка о царе Салтане» террорист Богров будет стрелять в Столыпина. Руководство проекта совещалось с историками, и мы пришли к выводу, что будет удобнее всего перенести вас в театр непосредственно перед покушением. Думаю, лучше всего для этого подойдет одна из гримерных актеров массовки — тех, кто будет занят только в четвертом действии. Во втором действии им в театре делать нечего, гримерная будет пустовать. Вы выберете себе подходящие костюмы, отыщете удобную позицию и увидите сам момент покушения. Это сильно поможет вам в дальнейшем расследовании. Что же касается самого расследования, то логично начать его с людей, окружавших убийцу, то есть с киевской организации эсеров. Тут мы для вас подготовили одну легенду…

— Что ж, с эсеров, так с эсеров, — сказал Дружинин. — Надо же с кого-то начинать. Хотя наше прошлое расследование показало, что самое очевидное может обмануть и повести по ложному следу. А истина окажется совсем в другой стороне. Я тут, уже после получения задания, почитал кое-что об этом убийстве. И мне показалось очень странным поведение киевской охранки. Ладно, разберемся. Давайте вашу легенду…

— Сейчас все изложу, — пообещал Нойман. — И общую легенду группы, и вашу в частности. Потому что вам, Игорь Сергеевич, на первом этапе работы отводится особая роль…

Глава 3

День 3 сентября подходил к концу. В городе Киеве день этот, как и предыдущие два дня, был исполнен тревоги. По городу ходили самые противоречивые слухи о состоянии здоровья председателя правительства, раненного накануне террористом. Из уст в уста передавали рассказ о том, что от немедленной смерти Столыпина спас крест Святого Владимира: попав в него, пуля изменила направление. Миновав сердце, она пробила легкое и печень. Первоначально ранение не казалось смертельным. И действительно, на другой день, 2 сентября, премьеру стало лучше. 3 сентября во Владимирском соборе, при громадном стечении народа, был отслужен торжественный молебен за его здоровье. В толпе многие плакали; среди собравшихся можно было услышать такие суждения, что Петр Аркадьевич сделал для спасения России и царствующей династии больше, чем нынешний император и его отец, вместе взятые.

Ожидалось, что Николай II будет присутствовать на молебне и вообще будет рядом с раненым. Однако, вопреки ожиданиям, император уже на другой день вернулся в Петербург. Многие по этому поводу недоумевали: как же так? Петр Аркадьевич после ранения заявил, что «счастлив умереть за царя», а царь не хочет сделать даже шага к постели раненого?

А вот учительница Александровской женской прогимназии Маша Кравцова такому поведению российского самодержца нисколько не удивлялась. Понятное дело — Николай Кровавый так и должен себя вести. Все эти палачи народа, угнетатели-кровопийцы, как и их повелитель, только делают вид, что соблюдают христианские заповеди и пекутся о благе Отечества. Им даже на собственных соратников наплевать, не то что на Отечество. На деле они знают только одно благо — свое собственное. Будут держаться за свои деньги, земли и привилегии до последнего, пока народ, в лице его лучших людей, революционеров, не отнимет у них власть.

Маша была в революции уже десять лет, с того самого дня, когда ее, 17-летнюю гимназистку, увлек передовыми идеями студент Киевского университета Петя Глухарев. Идеями — ну, и собой, конечно. Тут уж разделить трудно. С тех пор она пережила многое. Состояла в группе, занимавшейся пропагандой среди рабочих киевских заводов, помогала знаменитому Абрамсону готовить экс, пережила первый в жизни арест, высылку в Томск, оттуда бежала за границу… Позже, вернувшись в Россию, была связной у Савинкова, была арестована, чудом избежала каторги… Сейчас Маша состояла в организации, которую возглавлял Семен Соболь. Организация, как и вся партия эсеров, разочаровалась в индивидуальном терроре, которым так увлекались в первые годы, и сосредоточила усилия на издании собственной газеты.

Лампа коптила немилосердно. Маша сняла стекло, сняла щипцами нагар с фитиля, подкрутила его, вернула стекло на место. Фу, как надымила, словно костер горел. А Лизе это вредно, у нее легкие слабые. Маша открыла форточку, подождала, пока копоть вытянет в окно. Заодно прислушалась — как там, на улице? Все было тихо. Екатерининская улица спала, как спал и весь Подол. Это там, в центре Киева, на Елисаветградской, Владимирской, Крещатике всю ночь горят электрические огни, мелькают извозчики, доносится музыка из ресторанов. Господа гуляют! Ладно, пусть пока погуляют. Скоро кончится их время.

Маша закрыла форточку — сентябрь выдался прохладный, так недолго и комнату выстудить — и села к столу. Придвинула к себе стопку тетрадей. К утру надо обязательно проверить, завтра предстоит раздать их ученицам. Собственно, ей еще вчера следовало этим заняться, но не до того было: встречалась с Семеном, потом с Верой, а позже состоялось заседание комитета, вырабатывали позицию относительно теракта 1 сентября. Интересы революции, естественно, должны быть на первом месте, а все прочие дела, включая ее учительскую работу, — на втором. Ничего, она двужильная, управится. К часу ночи, пожалуй, должна закончить.

Маша успела проверить десяток тетрадей, когда внезапно раздался стук в дверь. Она выпрямилась, взглянула тревожно. Что — за ней? Обыск? Впрочем, вчера она все подчистила, как велел Семен, но ведь всякое может быть.

Стук повторился. Как же она сразу не поняла! Ведь стук был не простой, условный: три удара через равные промежутки, пауза, потом два удара и снова три. Это меняло дело! Маша встала, заглянула за ширму, где спала дочь, взяла лампу и пошла открывать.

Когда открыла, в прихожую шагнул высокий молодой человек в клетчатом пиджаке хорошего кроя; по виду — представитель крупной торговой фирмы или даже инженер.

— Присяжный поверенный Аргунов здесь проживает? — произнес вошедший условную фразу.

— Нет, он недавно переехал на Театральную улицу, — ответила Маша.

— Жаль, наша фирма желала бы заключить с ним соглашение, — сказал поздний гость.

Оба пароля были правильные, и Маша сказала:

— Хорошо, входите. Кто вы, товарищ?

— Меня зовут Борис, — отвечал вошедший. — Я только вчера приехал из Женевы.

— Да, мы слышали о вашем приезде, — кивнула Маша. — Правда, мы ждали вас позже, примерно через неделю.

— Пришлось поспешить, — ответил Борис. — Комитет поручил мне разобраться в обстоятельствах недавнего покушения. Сначала, конечно, поздравить с успехом, но потом все-таки разобраться.

— Понятно, — кивнула Маша. — Давайте пройдем в комнату. Только говорите тише — дочь спит. Чаю хотите?

— Нет, благодарю, — отказался приезжий. — Поздно уже.

Вернулись в комнату. Маша села на прежнее место, гостя усадила напротив, в угол. Он бросил взгляд на ширму, за которой спала Лиза, и, понизив свой довольно-таки гулкий голос сколько было возможно, сказал:

— Прошу простить за столь поздний визит, но днем я не решался — уж больно у вас место людное, народ так и шныряет. Потом вечером зашел, но вас не было.

— Что вы извиняетесь, как в буржуазной гостиной, — усмехнулась Маша. — «Поздний визит…» Да, днем тут людно, и шпика не сразу заметишь. Хотя мы уже научились. А вечером я на комитете была.

— Вот-вот, это меня и интересует, — сказал Борис. — Мы в Женеве ждали от вас доклада о покушении. Не дождались, вот я и поехал. Но сначала позвольте вас поздравить с большим успехом. Такое дело сделали! За границей наши только об этом и говорят.

— Тут вы, товарищ, ошиблись, — Маша покачала головой. — Доклада не было, потому докладывать не о чем. И поздравлять нас не надо.

— Как это? Не понимаю!

— А что тут понимать? Не мы этот удар нанесли, не наша заслуга.

— Не ваша? — изумился гость. — Но все совершенно уверены… И Чернов мне говорил, что это наверняка наши, эсеры…

— Что ж, и Виктор Михайлович иногда ошибается, — сказала Маша. — Мы в комитете как раз сегодня приняли заявление, что снимаем с себя ответственность за покушение. Богров не наш человек. Правда, когда учился в университете, он входил в партию, но позже расстался с ней. Последние четыре года он был среди анархистов. А вообще он странная фигура, этот Митька-Буржуй…