Андрей Гончаров – Чисто царское убийство (страница 32)

– Не уходи, мы уже закончили наш разговор, – сказал князь и представил девушку гостям: – Дочь моя младшая, Анна.

Он мог и не делать этого. Сходство между отцом и дочерью бросалось в глаза.

– А это дворяне, пришедшие просить моего совета, – продолжал князь. – Угловы, Кирилл да Иван, с ними господин Дружинин.

– А что этот юноша делает? – воскликнула девушка, разглядев, чем занят Ваня. – Неужто ваш портрет рисует?

– Ну, это не совсем портрет… – сказал князь, забыв, как называется то, что делал Ваня.

– Я, княжна, пока набрасываю только карандашный эскиз будущего портрета, – пришел ему на помощь Иван. – Если его сиятельство будут довольны, тогда и до настоящего портрета дело дойдет.

Анна Голицына подошла ближе, взглянула на работу Вани и воскликнула:

– Ах, папенька, как же вы можете быть недовольны? Это прелесть что такое! Как похоже!

– А что, уже готово? – спросил князь, заинтригованный оценкой дочери. – Смотреть можно?

– Сейчас, ваше сиятельство, сию минуту, – ответил Ваня, нанес еще несколько штрихов и передал готовый эскиз князю.

Голицыны, отец и дочь, склонились над листом.

– Это просто замечательно! – воскликнула Анна. – Какое сходство!

– А что, и правда недурно, – оценил князь работу Ивана. – Что ж, я согласен. Пиши мой портрет, ежели хочешь. Я благодеяний не принимаю и хорошо заплачу за труды! Когда думаешь приступить?

– Да завтра могу, – отвечал Ваня. – Только желательно в светлое время.

– Приходи около полудня. Я два часа смогу тебе посвятить, – сказал князь.

– А вы что же, сему мастерству учились? – спросила Анна, пока Иван укладывал свою папку.

– Да, я учился в Италии, – отвечал художник, не отрывая глаз от юной княжны.

Лист ватмана, неправильно уложенный, при этом вылетел из папки и упал на пол. Ваня и Аня одновременно наклонились за ним, столкнулись руками и покраснели.

– Я пойду, – буркнул Иван, поспешно застегнул папку и устремился к выходу вслед за своими товарищами.

Все-таки уже у самой двери он не удержался, обернулся и взглянул на очаровательную юную княжну.

Глава 22

– Ну и что тут такого? Большое дело – на девушку поглядел! Как будто преступление какое совершил! – отвечал Иван на упреки Углова, которые тот высказал, когда они вернулись в гостиницу.

– Пока еще не преступление, – сказал Кирилл, расхаживая по номеру. – Но ты повел себя не по тем нормам, которые приняты в эту эпоху. Пойми, мы не в Москве двадцать первого века, а в Петровской Руси. Здесь другие нравы! Ухаживать за девушкой тут можно только с одной целью – жениться на ней. А сделать этого ты по теперешним понятиям никак не можешь, поскольку не ровня княжне Анне. Смотри, если вы с ней и впредь будете так друг на дружку смотреть да ручками сталкиваться, то ее папенька не только не проникнется к тебе расположением, а велит прогнать да бить батогами. И прав будет!

– Хорошо, я все понял, – угрюмо отвечал Иван. – Буду сидеть, писать портрет и рта не раскрывать.

– Это самое лучшее, – заключил Углов, закончил с этой неприятной темой и обратился к названому меньшому брату уже по-дружески: – Так ты совершенно уверен в том, что князь не лукавил? Что к убийству Петра он непричастен?

– Да, уверен, – хмуро отвечал Ваня. – Голицын говорил правду. О том, что Петра убили, он узнал только от нас. Императору князь этот не слишком сочувствовал, по поводу его смерти не особо переживал, но преступник – не он.

– Значит, надо искать дальше, – сделал вывод Углов. – Следующий визит мы нанесем барону Шафирову.

– Перед этим придется сведения о нем собрать, подготовиться, тактику продумать, – заметил Дружинин. – В общем, все как полагается. Надо знать, что он за человек.

– Я кое-что читал о Шафирове перед заброской, – сказал Ваня. – Помню, что он человек жадный, буйный, невоздержанный в еде и питье. Два года назад, в семьсот двадцать третьем, Сенат приговорил его за казнокрадство к смертной казни, но Петр заменил ее ссылкой, причем недальней, в Нижнем Новгороде. Императрица Екатерина только в этом году вернула Шафирова оттуда и снова дала чины и звания. Еще я читал, что его дом на Большой Невке считался самым большим в Петербурге.

– У этого деятеля мы вряд ли сможем получить какую-то консультацию, – сказал Дружинин. – Тут другая тактика нужна. Мне кажется, с Шафировым надо действовать так же, как и с Бассевичем, – на испуг его взять.

– А где мы солдат найдем для такого дела? – спросил Углов. – К графу Толстому обращаться нельзя. Он мне дал понять, что положение его весьма шаткое.

– Есть у меня одна мысль, взятая из практики девяностых годов хитрого двадцатого века, – сказал Дружинин. – В те времена братки при разборках разного рода часто использовали всяких ряженых, прикидывались казаками или ментами. Вот и мы такой театр организуем.

Подготовка визита к барону Шафирову заняла весь следующий день. Само это мероприятие было намечено на поздний вечер. Оно должно было оказаться полным сюрпризом для хозяина дома на Большой Невке.

Около десяти часов вечера к подъезду роскошного особняка на Петровской набережной подкатили две крытых кареты. Из первой вышли три офицера в мундирах Преображенского полка, из второй – четверо солдат с ружьями, в такой же форме.

Надо сказать, что опытный человек немного удивился бы при виде этих солдат-преображенцев. Двигались они как-то неуверенно и ружья держали по-разному.

Но один из офицеров – это был Дружинин – заметил такой непорядок. Он сделал своим подчиненным внушение, тихо выдал им еще несколько инструкций. Потом вся процессия двинулась к парадному подъезду.

Не успел швейцар открыть рот, чтобы спросить, кто они такие, как все тот же офицер грозным голосом выкрикнул:

– Где злодей, именующий себя бароном Шафировым? Веди нас к нему немедля!

– Приказано никого нынче не пускать, – пискнул швейцар, но грозный офицер схватил его за воротник и прорычал:

– Веди, или тотчас на дыбу попадешь!

Швейцар не посмел более перечить.

Процессия двинулась вверх по мраморной лестнице. Лакеи испуганно шарахались в стороны, поэтому никто не сообщил хозяину дома о приближении незваных гостей.

Осанистый офицер в мундире капитана, шедший впереди, распахнул дверь кабинета. Все семеро, включая швейцара, захваченного в плен, вломились внутрь.

Хозяин дома барон Петр Павлович Шафиров был человеком необъятной толщины. Даже годы ссылки, когда его семья жила, в общем-то, впроголодь, не сказались на комплекции этого видного дипломата и родоначальника российской почтовой службы. Барон сидел в широком, под стать ему, кресле у камина. Он отрезал кусочки от индейки, покоившейся на блюде, едва умещавшемся на столике, стоявшем рядом с креслом, поедал их и запивал красным вином.

При виде солдат и офицеров, нагло вторгшихся в его кабинет, барон изменился в лице, уронил хрустальный бокал и ножик, которым резал птицу. Он пытался что-то сказать, но с первого раза это ему не удалось.

Капитан, шедший впереди, – это был Углов – не дал ему времени прийти в себя. При подготовке операции «Барон» расчет был сделан как раз на напор и дерзость, на то, чтобы не позволить противнику опомниться.

– Ты есть Шафиров? – резко спросил капитан. – А ну, поднимайся, приказано тебя на допрос доставить.

– Куда? Кем приказано? – вскричал барон, когда к нему вернулся дар речи.

– Главой Тайной канцелярии графом Толстым и светлейшим князем Меншиковым приказ сей даден, – отвечал Углов. – Доставить в подвал для строгого дознания. Сейчас все твое злодейство наружу выйдет!

– Но как же?.. – воскликнул пораженный Шафиров. – Неужто Толстой с Меншиковым вместе? Они же во вражде!

– Ничего, ради раскрытия твоего воровского дела даже недруги распри забывают, – заявил Дружинин. – Там и прокурор Ягужинский подъехать должен. Все тебя пытать хотят.

– Да какое же злодейство? – снова вскричал барон. – Если какие ошибки и были у меня в почтовом ведомстве, то государыня императрица Екатерина Алексеевна мне все простила. Вы против воли императрицы идти не можете!

– Мы как раз ее светлейшую волю и исполняем! – заявил Углов. – Новый допрос приказано учинить не по тратам да хищениям, до чего ты большой охотник, а по твоему злодейству против государя Петра Алексеевича, которого ты и твои товарищи уморили!

При этих словах капитана лицо Шафирова сперва смертельно побледнело, а вслед за тем густо покраснело. Он захрипел, пошатнулся, схватился за горло.

Углов даже испугался, что переборщил, добиваясь нужного эффекта. Шафирова, подозреваемого в этаких вот смертных грехах, сейчас хватит инсульт.

Однако барон кое-как справился с внезапным потрясением и, запинаясь, произнес:

– Как?.. Что значит уморили? Государь сам умер!

– Нет, не сам! – твердо заявил Углов. – Впрочем, погоди далее говорить. Тут дело государственное, сугубо тайное. Нижним чинам сие слушать не положено. – Капитан повернулся к солдатам и распорядился: – Вниз ступайте! В прихожей караул нести будете! В дом никого не пускать, наружу никому не выходить!

Служивые, толкая друг дружку, покинули кабинет. За ними вышел и Дружинин.

Солдат этих Игорь нашел вчера, походив по петербургским кабакам. Двое были и правда солдаты, только отставные, оставившие службу по ранению. Еще пара – мелкие чиновники, жившие на грошовое жалованье, плюс к тому имевшие пристрастие к зеленому змию. Дружинин пообещал им щедрое вознаграждение и уговорил их принять участие, как он уверял, в дружеском розыгрыше.