Андрей Гончаров – 2014. Когда бездна смотрит на тебя (страница 10)

Поколение, выросшее под неумолкающие завывания об отсутствии «национального самосознания» наличиствующего у любой другой «политической нации», уже оказалось неспособно воспринимать существование мира с иной системой ценностей. А Русский мир не хотел видеть смысл жизни в обеспечении прозрачных выборов. Он страдал от того, что мы больше не летаем в космос и нет всемирной справедливости.

Украинствующие встроили все основополагающие ценности в канву национализма. Даже собственная церковь возникла под чисто политическим лозунгом «Независимому государству – независимую церковь!» Делая свой свободный выбор в свободной стране, взрослый сознательный украинец крестился в церкви Киевского патриархата, потому что это украинская церковь. Какой там Христос, какое спасение души, какой молитвенный опыт…

С упорством подростка, написавшего в соцсетях «Мне безразлично мнение окружающих», украинцы собирали атрибуты собственной независимости, хотя уважающей себя стране для этого достаточно герба, гимна и флага. Доступность высшего образования сыграла здесь самую существенную роль – ведь о политичности украинства твердили именно в университетах. Возможность получить за один курс обучения два, а то и три диплома, преподносили исключительно как достижение, как знак принадлежности к высшим достижениям евроатлантической цивилизации. На сколько сил хватит, столько образований можешь и получить. На практике увеличение количества дипломов, вполне предсказуемо обернулось уменьшением качества знаний.

Сон разума поистине рождал чудовищ. Идеологические штампы, сменившие в высшей школе науку рассуждать, критически мыслить и анализировать, не оставляли пламенным украинцам ни единого шанса на их осмысление. На первом курсе политологии профессор объяснял, что демократия – это когда реализуется воля большинства, но уважаются права меньшинства. На втором курсе тот же профессор громогласно заявлял, что только украинский язык имеет право на существование, так как украинцы обязаны говорить по-украински. Заявлял он это на хорошем русском языке, а аудитория соглашалась с ним, тоже на русском. Ни у кого не возникало когнитивного диссонанса, ничье чело не омрачила тень сомнения. Европейски образованные молодые люди оказались неспособны к простым логическим умозаключениям.

Елена

Все журналистские планерки похожи одна на другую. Вместо того, чтобы обсуждать темы, над которыми они собираются работать, сотрудники редакции выясняют отношения, колют глаза и оплевывают друг друга. Вот и сейчас выпускающий редактор вынес сор из избы, потребовав, чтобы корреспонденты и аналитики в понедельник озвучивали темы, которые сдадут в среду, а не только начинали обдумывать их: «В понедельник озвучиваете, в среду сдаете, в четверг мы мудохаемся над вашими бреднями, в пятницу номер уходит в печать. А то мы с главным вынуждены сидеть до часу ночи и до головной боли!» Главным редактором была рыженькая девочка Лена, которая выше всех тянула руку.

Хотя претензия выпускающего справедлива, директор Света не упустила возможности поставить на место несимпатичного ей выпускающего редактора: «Что-то я не видела, чтобы ты хоть раз засиделся до часу!» До часу выпускающий действительно не сидел, в среду часам в одиннадцати вечера он передавал вычитанные материалы Лене на утверждение в печать, а сам уходил домой. А вот Лена уже сидела и до часу ночи, и до двух, и до трех. Про головные боли тоже была правда, она сама видела, как выпускающий ест горстями цитрамон и бегает в туалет колоть себе кетанов.

Но, кого волнуют проблемы рабочего процесса, когда можно так сладко насолить сотрудникам! И вместо того, чтобы поддержать редакторов и сделать рабочий процесс более эффективным, директор Света пускала шпильки. Униженный выпускающий молчит, вопрос с хроническими опозданиями номера не решается, Александр Витальевич бежит колоть кетанов.

Лене было немного жалко выпускающего. Он маленький, худенький, с тонкими ручками и острыми плечиками. Постоянно носит джинсовую рубашку и журналистский жилет, видимо, чтобы казаться больше, шире, значительнее. А еще Лене казалось, что он к ней неровно дышит.

Весь первый год работы в средствах массовой информации, Лена задавалась вопросом: «Что я здесь делаю?» Раньше она знала ответ. У нее всегда была цель. У нее всегда были принципы. Она считала, что человек должен быть честным. Поэтому никогда не платила за сдачу экзаменов, каким бы нелепым не казался предмет или дотошным преподаватель. Она всегда сдавала сама. Один раз, когда преподаватель оказался слишком «нуждающимся», даже потребовала созвать комиссию. Пятерку ей поставили безо всякой комиссии. Лена не только хорошо училась, за ней было чувство собственной правоты.

– Я хочу работать журналистом, – перечисляла она сама себе свои хотения, – Я хочу побывать в зоне боевых действий. А потом выйти замуж и нарожать детей.

У нее всегда была цель. Поэтому, когда директор озвучила на самом деле актуальный вопрос: «Кто поедет в зону боевых действий?», она подняла руку. Иногда Лена думала, что зря училась на одни пятерки в гимназии с филологическим уклоном, потом заканчивала Шевченковский Национальный университет с красным дипломом.

– Что это дало мне, кроме желания поправлять речевые ошибки окружающих? – думала она и тут же поправляла себя, – Да, ладно, вру. Высшее образование, тем более качественное высшее образование, а не какой-нибудь университет «Украина», прости Господи, всегда давало мне ощущение собственной исключительности.

В университете Лену учили, что журналистика – это, прежде всего, поиск фактов, имеющих общественное значение. С самого начала она настраивала себя, что не станет бегать на интервью к поп-звездам и не станет писать заказных статей. Журналистика – это поступок. А более общественно значимого поступка, чем рассказать, что происходит на отдельных территориях ее страны, охваченных мятежом, сейчас было не сыскать. Так что Лена скорее дала бы руку себе отрубить, чем уступила бы кому-нибудь возможность поехать в Донецк.

Лена очень комплексовала из-за того, что считала себя слишком маленькой. Неуверенность эту в нее вселили вездесущие тетушки, неумолчно и без всякого стеснения обсуждавшие, какая она худая и что такая худая мужа не найдет и родить не сможет. Она на самом деле была стройной и даже изящной, причем не только телом, но и лицом – с точеными чертами аристократки. Этот комплекс не смог побороть даже военно-спортивный клуб, в котором она познакомилась с Катей. ВСК остался, пожалуй, лучшим воспоминанием ее детства. Лена была окружена мужественными мужчинами, видевшими только ее достоинства и не замечавшими недостатков. Обе девочки постоянно ходили в берцах и камуфляжах, с офицерскими планшетами, перепоясанные портупеями. В школе на эту моду смотрели, как на придурь, но Лене с Катей было все равно. В форме они чувствовали себя защищенными. С этого момента Лена решила стать военной.

Мечта жила недолго. Лена была девушкой практичной и отдавала себе отчет, что в военное училище она не пройдет по здоровью. Вариант со взяткой она даже не рассматривала. Лена готовилась положить жизнь на алтарь Отечества, а это с подлостью несовместимо. Но и вешать нос тоже было не в ее характере. Так что мечта стать военной трансформировалась в план стать военным корреспондентом. Так в ее жизни появилась журналистика.

В отличие от подавляющего большинства пробующих себя в журналистике, Лена появилась на страницах газеты не с крошечной заметкой о неформалах или рассказом о понравившейся книге. Напечатали ее большой критический очерк о национальном единстве Украины. Лена доказывала, что украинцы еще в начале XX века, впервые создав государственность в лице УНР и ЗУНР, стремились к объединению и самостоятельные государственные образования вроде Подкарпатской Руси были явлениями вынужденными, переходными этапами на пути к полному объединению. Однако все больше углубляясь в тему, Лена, будучи честным исследователем, все больше видела, что заявленная ею тема исследования как-то не вытанцовывается. В школе на уроках истории Украины рассказывали совсем не так, как писали в воспоминаниях сами участники политического процесса. Добравшись до того момента, когда петлюровская Директория предала западную Украину, отдав ее полякам в обмен на военную помощь против большевиков, Лена почувствовала гадливость. Статью она закончила, потому что продолжала считать первоначальный постулат правильным, пусть не лидеры государства, но рядовые украинцы не могли не стремиться жить в одной стране!

Ее статью хвалили, но вместо упоительного чувства победы вдруг выяснилось, что ложь обесценивает то, что ты отстаиваешь с помощью лжи. Если твои ценности нельзя доказать правдой, то это какие-то неправильные ценности, лживые. Но державнисть была для всякого свидомого украинца настолько незыблимой величиной, что одним только сомнением ее можно было пошатнуть, но не ниспровергнуть. Одних личных метаний тут было маловато, тем более окружающие рьяно верили, что нация – высшая ценность и держава вместе с ней. А во имя этих ценностей можно принести любые жертвы – солгать, смолчать, пренебречь…Верили так истово, так непоколебимо, что эти понятия «нация» и «держава» даже в Еленином критически настроенном сознании стали синонимами.