Андрей Фурсов – Наше «время Босха» — 2023 (страница 26)
Этот «растопыренный» тип экспансии отличался от тайной и явной государственной поступи 1960-х — начала 1970-х гг. Двумя другими отличиями были время (точнее, несвоевременность) и пространство (зона экспансии). Правильно выбранным временем для активизации давления на капси-стему и её гегемона был рубеж 1960-1970-х гг., когда СССР инерционно продолжал подъём, а США находились в жесточайшем кризисе и их можно было ронять, насколько низко и глубоко — это уже второй вопрос. К рубежу 1970-1980-х гг. СССР не только стал слабее, но и утратил историческую инициативу, а Запад не только окреп, но и консолидировался. При этом если в СССР идеология уже окостенела и не имела практического значения не только для низов, но и для верхов, то в англосаксонском ядре набирала силу мотивирующая часть элиты, причём весьма активная, новая идеологическая мутация — неоконсерватизм. Наконец, если на рубеже 1960-1970-х гг. удары в той или иной форме можно было наносить по штабам буржуинов, то на рубеже 1970-1980-х гг. это были локальные укусы на периферии, особого стратегического перевеса они не приносили, а главного противника лишь раззадоривали, т.е. в конечном счёте были контрпродуктивными. О трате ресурсов страны и подогревании межведомственного противостояния, ослабляющего Центроверх, я уже не говорю.
Если говорить о теневой экономике, то основные деньги — по наводке грузинских воров в законе (лаврушников) — вкладывались в таковую Грузии и Армении, тесно связанную с прибалтийскими республиками и через них с Западом. Особое значение имела Армения, но не столько из-за запредельных уровней коррупции и развитой теневой экономики (эка невидаль в советских Закавказье и Средней Азии), сколько из-за наличия влиятельных армянских диаспор во Франции и США. Связь с ними была установлена давно по линии, курируемой А. Микояном сначала почти его личной разведки «Спюрк». Именно в этом была одна из причин его политического долгожительства: «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Показателен и символичен факт большого числа армянских фамилий вокруг Горбачёва — готовый канал связи.
Закопанная в теневую экономику часть нефтедолларов дала всходы уже через 10 лет, даже «креке, фекс, пеке» говорить не понадобилось: в 1984 г. объёмы теневой экономики уже можно было сопоставлять с бюджетом страны. Один умный человек, дважды срывавший в 1990-е гг. аферы Чубайса, в 1984 г. сказал: владельцы теневых денег вскоре потребуют их легализации, а себе — власти. И уж точно власти должны были потребовать кураторы этих владельцев, реальные властелины «теневых колец». Собственно, базовой операцией перестройки, акцией прикрытия которой были бла-бла-бла про демократию, гласность, права человека и прочую хрень, и была легализация теневых капиталов как один из путей смены строя, превращения власти в собственность, а тени — в хозяина. Но как Запад не мог в одиночку разрушить соцси-стему и Советский Союз, так и в самом СССР заинтересованные в смене строя группы не могли сделать это сами, без участия Запада, нужен был выход на мировой рынок, причём не такой, как раньше, а более, так сказать, мощный. И если закон «О кооперации» легализовал теневые капиталы, то закон «О государственном предприятии» позволил двум сотням предприятий выходить на мировой рынок, зарабатывать доллары, а в СССР обменивать их на рубли — первоначальное накопление капитала
VIII
При этом необходимо отметить следующее. Во-первых, все перечисленные явления развивались на фоне и в контексте нарастания на рубеже 1970-1980-х гг. кризисных явлений в обществе системного антикапитализма. Это касается практически всех сфер. Экономика, несмотря на внушительные количественные показатели, переживала структурный кризис; темпы экономического роста падали, снижалась эффективность использования производственных фондов. Налицо был кризис планового хозяйства — оно почти прекратило своё существование, превратившись в ширму для «толкаче-ства», «подработки плана», неформальных связей, «административного рынка» и, конечно же, теневой экономики. Последняя играла всё большую роль. С одной стороны, это была конкретная форма обмена чиновниками части власти на блага, не положенные им в соответствии с их местом в иерархи-чески-ранжированной системе номенклатурного потребления. С другой стороны, именно теневая экономика позволяла удовлетворять те материальные потребности граждан, которые система удовлетворить не могла.
На XXII съезде (1961 г.) КПСС одной из главных задач провозгласила удовлетворение растущих материальных потребностей граждан, по сути, толкая советский социум в направлении социалистического варианта общества потребления. Трудно сказать, что нанесло больший вред Советскому Союзу: внешнеполитический «Брест-2» Хрущёва с Западом в 1955–1956 гг., доклад о культе личности, из-за которого торчат уши Куусинена, начало нефтяной авантюры или доктрина «удовлетворения постоянно растущих материальных потребностей». В случае с последней дело здесь не столько в идеологии, сколько в том, что советская экономика не могла удовлетворить эти растущие потребности, особенно на фоне демонстрационного эффекта со стороны Запада. Претензии населения к верхам чем дальше, тем больше были просты:
1) обещали, но не можете; 2) наши материальные потребности удовлетворить не можете, а свои — можете, уже при коммунизме живёте. Отсюда морально-идейная эрозия как низов, так и верхов, значительная часть которых всё больше разворачивалась в сторону Запада.
При всём значении экономики ни одна система в истории не погибала в результате исключительно экономических причин. Сугубо внешний фактор, если он не интериоризирован внутрь системы и не обрёл двойное («двойной массы») бытие, также не может сокрушить социум. Социум гибнет в результате системного, т.е. целостного, а не просто суммарного кризиса. Ядром, воплощением, образующим элементом любой системы является господствующий слой, прежде всего его верхушка (в исторической России с её персонализованной властью это вдвойне так) в её социальной, управленческой и психофизической ипостасях.
В закатном СССР, как и в предреволюционной Российской империи, экономика при всех проблемах так или иначе развивалась (соответственно 3 и 5 экономики мира, причём СССР, в отличие от России, от иностранного капитала не зависел), а вот система управления в обоих случаях сыпалась, отражая гнилость правящего слоя, его фрагментацию. В позднем СССР ведомственные интересы начали брать верх над государственными, клановые — над ведомственными, узкогрупповые и даже личные — над клановыми. По сути, это онкологическое заболевание системы, прежде всего властно-управленческой. Как заметил Г. Смирнов, рак «возникает, когда собственные цели специализированных систем становятся выше целей всего целого, самовыживание органа становится важнее нормального функционирования организма. Можно говорить не только о раке человека или животного, но и о раке… отрасли производства, государства». Разбалансировка шла не только по планово-экономической, но и по ведомственной линии. Усиливающееся противостояние между теми, кого в постсоветское время назовут «силовиками», выплеснулось даже во внешнюю политику. КГБ (ПГУ) и связанная с ними часть Внешторга начинали играть одну игру, ГРУ — другую, Международный отдел ЦК КПСС — третью. Эти игры подогревались стремлением получить свою (и желательно побольше) долю от пришедших в страну нефтяных миллиардов, которыми на внешнем контуре распоряжался прежде всего Международный отдел.
Можно с большой долей уверенности сказать, что ввод войск в Афганистан, помимо решения ведомственных задач «внутреннего КГБ» как самостоятельной силы, решал не менее, а, возможно, и более важную задачу: военные действия, пусть и на окраине великой империи не только увеличивали зону контроля со стороны КГБ и армии над ресурсами (включая средства от теневого экспорта от нефти, драгметаллов, алмазов), над внегосбюджетной партийной чёрной кассой, но и усиливали их властно-сделочную позицию по отношению к КПСС, меняя соотношение сил в треугольнике «партия — армия — госбезопасность». В известном смысле ГБ и армия ситуационно брали реванш у КПСС, и это при том, что далеко не все в руководстве ГБ и армии были сторонниками ввода войск в Афганистан, а в ЦК КПСС выступал против этого. Речь, скорее, должна идти о субъектах, формировавшихся пусть и на основе существующих ведомств и преимущественно их интересов, но всё же и «поверх барьеров». И наилучшие позиции в межведомственном противостоянии получали те структуры, кланы и группы, которые были в наибольшей степени подключены к формирующемуся на Западе глобальному миру финансистов и корпоратократов.
И последнее по счёту, но не по значению: на всю эту управленческую фрагментацию, усобицу, организационное дряхление накладывался психофизический или даже биологический фактор: дряхление и немощь советской верхушки — Политбюро ЦК КПСС. Мало того, что эти люди сформировались в условиях мировых политических и экономических реалий 1940-х — начала 1970-х гг. и были ментально адекватны миру именно той, послевоенной, эпохи, завершившейся в начале 1970-х гг., и неадекватны новому, стартовавшему с самого начала 1970-х гг. времени, они вдобавок и физически были «некондиционны», приближаясь к своему биологическому финалу и впадая не только в маразм, но и в избыточный пацифизм и «недеяние». Таким образом, социальный кризис системы и прежде всего управления приобретал ещё и личностно-биологическое измерение. Для персонализованной автосубъектной власти это была катастрофа.