Андрей Фурсов – Как бросить оправдываться? (страница 10)

Есть и ещё один важный маркер. После объяснения человек чаще чувствует не облегчение, а собранность. Иногда даже лёгкую горечь, но здоровую, ясную. Он не обязательно радуется тому, что увидел. Наоборот, ему может быть неприятно, тревожно, стыдно. Но вместе с этим внутри появляется более точное ощущение реальности. Он как будто перестаёт теряться в тумане. Появляется простота. Да, вот что происходит. Да, вот где моя слабость. Да, вот где я защищаюсь. Да, вот где внешнее стало удобным прикрытием для внутреннего. В этом может быть мало комфорта, но много силы. После оправдания всё иначе. Там часто приходит облегчение, но рыхлое. Человек как будто выдыхает, потому что снова нашёл способ не смотреть слишком прямо. Но через некоторое время тяжесть возвращается. Потому что глубоко внутри он знает: вопрос не решён, он снова только смягчил его.

Если прислушаться к своей речи, можно заметить, что оправдание часто стремится размыть субъекта действия. «Так получилось», «не вышло», «обстоятельства сложились», «не удалось», «всё навалилось», «сейчас такой период», «не было возможности». В этих формулировках не всегда есть обман, но часто есть смещение центра. Кто действовал? Кто выбирал? Кто молчал? Кто тянул? Кто уступил? Кто решил не продолжать? Кто не выдержал? Объяснение не боится возвращать субъекта на место. Оно говорит: «Я сделал так», «я не пошёл туда», «я промолчал», «я снова выбрал лёгкое», «я использовал усталость как повод отступить», «я заметил, что за словами о сложности прячу собственное сопротивление». Такая речь может сначала казаться более жёсткой, но на самом деле она честнее и спокойнее. В ней нет стремления придавить себя. В ней есть возвращение себе роли автора.

Отдельно стоит сказать о том, как объяснение и оправдание работают с прошлым. Прошлое действительно влияет на человека. Воспитание, пережитый стыд, опыт унижения, страх ошибки, привычка быть удобным, необходимость всё время заслуживать одобрение, непредсказуемость близких, опыт обесценивания — всё это глубоко формирует реакции. Игнорировать это было бы неразумно. Но прошлое может быть использовано двумя разными способами. В объяснении оно становится источником понимания: «Вот откуда во мне такая болезненная реакция, вот почему я так быстро начинаю защищаться, вот почему мне трудно выдерживать прямой контакт с собственной ошибкой». Это помогает относиться к себе точнее и мягче, не отрицая факт проблемы. В оправдании прошлое становится окончательным доводом: «Ну вот из-за этого я и такой, значит, с меня и спрос меньше». В первом случае прошлое освещает настоящее. Во втором — подменяет собой свободу выбора. И это снова тончайшая, но судьбоносная разница.

Иногда одно и то же предложение можно отличить только по тому, как оно продолжено. Человек говорит: «Мне действительно сложно выдерживать критику». Эта фраза может быть началом зрелого объяснения, если дальше следует: «Поэтому я хочу научиться не уходить сразу в защиту и замечать, как быстро начинаю оправдываться вместо того, чтобы слушать суть». Но та же фраза станет оправданием, если её смыслом окажется: «Так что не стоит ожидать от меня иной реакции, я такой». Настоящее объяснение оставляет человеку пространство для труда над собой. Оправдание закрывает это пространство и превращает особенность в разрешение ничего не менять. Вот почему нельзя судить только по содержанию фразы. Нужно слышать, куда она ведёт.

Очень важно также замечать момент времени, когда человек начинает объяснять. Если объяснение приходит слишком рано, оно часто оказывается оправданием. Когда ошибка ещё не признана, когда боль другого ещё не услышана, когда последствия ещё не прожиты, когда сам человек ещё не встретился с фактом того, что сделал или не сделал, а уже спешит рассказать, как всё было сложно, — почти наверняка в этом много защиты. Объяснение, чтобы быть зрелым, должно опираться на уже принятую реальность. Сначала — факт. Да, я это сделал. Да, этого не произошло. Да, я подвёл. Да, я отступил. Да, я промолчал. Да, я снова не довёл. И только потом — попытка понять, как именно я пришёл в эту точку. Когда же объяснение ставится впереди признания, оно почти неизбежно начинает обслуживать самооправдание.

Это особенно заметно в диалоге с близкими. Человек слышит упрёк или боль другого и мгновенно отвечает: «Ты просто не понимаешь, что со мной происходило». Иногда это правда. Иногда другой и впрямь не понимает контекст. Но если потребность немедленно объяснить себя возникает раньше, чем готовность просто услышать последствия своего поведения, значит, включилась защита. Объяснение здесь ещё не стало средством взаимного понимания, оно стало щитом. В зрелой форме сначала возникает контакт: «Да, я слышу, что тебе больно», «да, я вижу, что это тебя задело», «да, я понимаю, что мой поступок имел последствия». И уже потом можно говорить о том, что стояло за этим поступком. Такой порядок не унижает человека. Он просто не позволяет объяснению украсть место у реальности.

Многие начинают отличать оправдание от объяснения только тогда, когда учатся замечать внутренний эффект своих слов. Вот человек снова произнёс знакомую формулу: «Сейчас просто очень трудный период». Что он чувствует после этого? Если становится чуть легче и одновременно яснее, что именно нужно пересмотреть, где он себя довёл до такого состояния и какой выбор ему предстоит, это движется в сторону объяснения. Если же становится только чуть легче и разговор на этом исчерпывается, значит, формула сработала как оправдание. Или вот фраза: «Я не был готов». Она может быть честной, если за ней открывается вопрос: «Что я называю неготовностью, чего именно избегаю, где требую от себя абсолютной ясности вместо достаточной, почему делаю готовность условием начала?» Но она становится оправданием, если просто закрывает тему и позволяет дальше ничего не предпринимать. Внутренний результат здесь — главный ориентир.

Можно сказать и так: объяснение увеличивает пространство ответственности, а оправдание его уменьшает. Не потому, что объяснение должно превратить человека в виноватого за всё. Наоборот, оно часто как раз помогает убрать лишнюю, разрушительную вину и увидеть реальную долю влияния без драматизации. Но оно всё равно делает человека субъектом. Оно возвращает ему возможность действовать. Оно говорит: «Да, вот что на тебя повлияло, но ты всё ещё присутствуешь в этой картине как тот, кто может увидеть, понять, выбрать, изменить». Оправдание работает противоположно. Оно делает человека объектом обстоятельств. У него как будто всё время есть причины, но всё меньше есть внутренней позиции. Он становится тем, с кем всё происходит, но кто сам всё меньше участвует в собственной жизни как автор.

Различить эти два движения особенно трудно тем людям, которые привыкли много думать о себе. Их внимание к внутреннему миру может создавать иллюзию высокой честности. Им кажется, что раз они рефлексируют, замечают тонкие мотивы и умеют формулировать свои состояния, значит, они уже не могут по-настоящему оправдываться. Но дело не в количестве самонаблюдения. Дело в том, допускает ли это самонаблюдение точку, где придётся сказать не только «мне было трудно», но и «я использовал эту трудность как укрытие». Не только «во мне много страха», но и «я позволяю этому страху диктовать мне жизнь, а потом обрамляю это красивыми объяснениями». Не только «у меня есть причины избегать», но и «я всё ещё выбираю избегать, даже если эти причины реальны». Вот здесь проходит настоящая граница. До неё человек может много понимать и всё равно не быть честным до конца.

В конечном счёте отличие оправдания от объяснения раскрывается через вопрос о цели. Зачем я сейчас это говорю себе или другому? Чтобы стало яснее, что происходит? Чтобы увидеть весь механизм и перестать жить в тумане? Чтобы признать влияние обстоятельств и при этом не потерять из виду свой выбор? Чтобы добраться до корня и начать двигаться иначе? Или для того, чтобы стало не так больно, не так стыдно, не так напряжённо, не так неловко? Чтобы меня меньше осуждали? Чтобы самому себе казаться менее слабым? Чтобы сохранить привычный образ себя? Чтобы снова отложить перемены, не называя это откладыванием? Этот вопрос не всегда задаётся напрямую, но именно он разделяет два мира. Мир объяснения и мир оправдания.

Когда человек начинает слышать оттенки собственных формулировок, с ним происходит важное изменение. Он перестаёт автоматически верить себе только потому, что его слова звучат разумно. Он начинает вслушиваться в то, что стоит за ними. Не слишком ли быстро я перехожу к контексту? Не использую ли я сложность как разрешение не пересматривать себя? Не подменяю ли я ясность психологической изощрённостью? Не превращаю ли я причины в удобную ширму? Не выдаю ли я собственную осторожность за зрелость там, где на самом деле просто боюсь? Не называю ли я бесконечную подготовку ответственностью, когда в действительности избегаю начала? Не прячусь ли я за фразой о нехватке времени, потому что не готов признать, что это просто не стало моим приоритетом? Эти вопросы сначала могут пугать, потому что делают внутреннюю речь менее комфортной. Но именно они возвращают человеку зрение.