Андрей Фурсов – Борьба вопросов. Идеология и психоистория. Русское и мировое измерения (страница 19)

На смену революционной эпохе пришла системно-капиталистическая – с ее детерминизмом, с ее законами, анализ которых считал своей главной задачей доктор Маркс. Именно из системных законов капитализма выводил он теперь революцию, ее неизбежность. Субъектное, волевое действие приобрело системный, детерминистский характер. Однако то, что нормально звучало на уровне социально-экономической теории, оборачивалось несостыковкой и концептуальным напряжением на уровне философии вообще и социальной философии в частности. Здесь Маркс так и не смог аналитически связать и примирить свободу воли и детерминизм и, попав в заколдованный круг, бросался то в одну сторону, то в другую, что не могло не породить множество противоречий в его текстах.

Итак, логика исторического развития (смена эпох и их принципиальное различие), научные (политико-экономические) и практические (политические) установки Маркса, с одной стороны, характер эпохи его формирования и его общая социальная установка – с другой, породили острую и неразрешенную в его работах проблему соотношения детерминизма и свободы воли. Маркс явно склонялся ко второй (недаром он часто возвращался к теме освобождения от «цепей экономического детерминизма»[80] – почти фрейдовская поговорка), но логика эпохи и теория заставляли его концептуализироваться на первом. В этом смысле эпоха, в которую мы вступаем, системный кризис капитализма, значительно более благоприятствует свободе воли, субъектному действию. И это позволяет нам, помимо прочего, сместить акценты в теории Маркса. Речь не идет о возвращении к «раннему Марксу» – это вообще во многом надуманная проблема[81]. Речь идет о реконструкции/деконструкции марксизма, о субъектном действии по отношению к марксизму как объекту, о применении к нему самому одиннадцатого тезиса – не как формы, как руководства к действию.

Далее. Если вещественные стороны капитализма изучались Марксом положительно, то личностные, субъектные, как уже говорилось, – отрицательно. Что касается функциональных аспектов капитализма, то объективно они интересовали Маркса исключительно в качестве фактора, который можно использовать для отрицания капитала как субстанции. Это во многом лишало смысла проблему социального содержания субъекта, отрицавшего капитал. Маркс полагал, что этим субъектом будет пролетариат, однако, поскольку отрицание носит функциональный характер, то в дальнейшем развитии марксизма оказалось, что ни содержание, ни субъектность носителя отрицания значения не имеют. Это может быть и пролетариат, и господствующий класс докапиталистического общества, и кто угодно – в любом случае он растворяется в функции, определяется и подавляется ею. Таким образом, негативный и гиперфункциональный характер марксизма в сфере идеологии объективно вел к признанию самодовления, самоценности отрицающей функции и ее носителей, ее примата по отношению как к субъекту, так и к ее специфическому содержанию, а в сфере социальной теории устранял рассмотрение отрица-ни я как субъектного действия, а его носителя – как субъекта. Это отрицание становилось не только центральным, концентрирующим в себе весь активизм теории Маркса, монопольно воплощающим в себе его одиннадцатые тезис, но и по сути автоматическим бессубъектным – «объективным» – социальным законом, роком. К тому же реализация Утопии (на основе отрицания капитализма) по сути означает создание такого мира, где все проблемы решаются приведением в порядок внешних, объективных условий как объективных обстоятельств, в результате чего потребность в субъекте отпадает. Реализованная Утопия – это мир без Субъекта, мир, в котором существует только система, где единственный субъект – самодовлеющая Система.

Все это многократно усиливало несубъектный характер марксизма и максимально облегчало его восприятие в качестве идеологии за пределами Европы и превращение его там во власть-знание. Марксизм привлекал тем, что был западной теорией с антизападной направленностью; особенно выросла его популярность на Востоке после того, как большевики с его помощью сохранили империю и создали крепкую власть. Что касается идейного развития марксизма после Маркса в самой Европе – Энгельс, Каутский, Бернштейн, Плеханов, Ленин, Бухарин, Сталин, «советский официальный марксизм», – то по целому ряду причин (от начала господства позитивизма и все большей позитивации марксизма на Западе и в России до превращения его во власть-знание в СССР) субъектная тематика была загнана в самые потаенные уголки марксизма, а во многих случаях ей вообще было отказано в праве на существование. Особый случай – Грамши, но здесь нет места говорить о нем[82], равно как о Д. Лукаче, К. Корше, Т. Адорно, Э. Фромме и других, сгруппированных Э. Гулднером в качестве «критических марксистов», и Л. Альтюссере, Т. Годельере, А. Глюксмане, Г. Терборне, представленных им как «научных марксистов».

Упор Маркса как идеолога и ученого XIX в. на предметно-вещественные факторы развития производства, его сциентизм (хотя далеко не столь сильный, как у Энгельса), проявившийся во внимании к социальным законам развития капитализма как общественной системы (формации), из которых Маркс выводил неизбежность пролетарской революции, – все это вело трирца к смещению интереса с общества как субъекта к обществу как социальной системе (соблазн выведения революции из автоматического и независящего от воли человека закона был велик!). Поэтому то, что задумывалось как теория субъекта, стало теорией социальных систем (формаций), а еще точнее – теорией одной формации, именно капитализма. В целом Маркс стремился выдержать принцип историзма и избежать капиталоцентризма в анализе докапиталистических форм; часто это ему удавалось. Однако в центре внимания все равно оставался капитализм, что не могло не перекосить в его сторону систему в целом, создав противоречие между системой и методом. Маркс этого противоречия, по-видимому, не заметил. И потому, что идеология мешала, и потому, что он был во многом сыном своего времени, XIX в., сконцентрировавшегося на «овеществленном мире». А вот в XX в., особенно по мере развертывания НТР, по мере развеществления самого производства, роста значения информационно-энергетических (невещественных) факторов, это противоречие стало очевидным, что, помимо прочего, позволяет иное, чем «марксистское» и тем более чем «девятнадцативековое», прочтение Маркса, его теории и метафизики.

Из своего общего замысла относительно капитализма – разработка исторической теории капитализма как мирового явления – Маркс реализовал лишь часть, создав логическую модель капитализма в том виде, в каком он возник и развивался в суперъядре капиталистической системы – в Англии в первой половине XIX в. Многие изменения 1850-1870-х годов прошли мимо Маркса. При этом, как и либеральные экономисты и социологи (нередко в нарушение собственных же методологических принципов и отдельных мыслей), он представлял дальнейшее развитие капитализма чисто количественного, как повторение всем миром пути, пройденного Англией в XVIII–XIX вв. На это и на многие другие факты злорадно указывают сегодня те неистовые хулители Маркса, которые еще вчера были его неистовыми ревнителями. Для них теория Маркса – это нечто из кладбищенской тематики, тем более что разжевывание Маркса уже не является признаком лояльности по отношению к власти и не сулит материальных дивидендов. Однако, как заметил В.В. Любищев, прошлое научной мысли – «не кладбище с могильными плитами с навеки похороненными заблуждениями, а собрание недостроенных архитектурных ансамблей, многие из которых были не закончены не из-за порочности замысла, а из-за несвоевременного рождения проекта или из-за чрезмерной самоуверенности строителей». Это определение с достаточной точностью отражает ситуацию марксизма. Конструктивный критический подход к нему должен, на мой взгляд, не останавливаться на очевидно ошибочных и уже мертвых положениях (необходимо объяснить причины ошибочности и понять, кому, как и почему была выгодна реализация именно этого в марксизме), а искать то, что может быть использовано нами в наши дни, to write down right things. Взять из прошлого не пепел, а огонь, как говорил Жорес. Тем более что этого огня в теории Маркса, на мой взгляд, намного больше, чем в либеральных и консервативных теориях.

Использовано может быть много – замысел, метод, принципы конструкции (хотя далеко не всегда конкретные способы реализации, воплощения всего этого). Маркс замыслил создать теорию европейского культурно-исторического субъекта и показал путь и метод ее конструирования – синтезирование различных элементов европейского идейного наследия в единую и, что самое главное, открытую теоретическую систему. Другое дело, что он взял не все и не всегда лучшее из европейского наследия; даже из взятого он не все использовал адекватно, а что-то заимствовал чисто внешне, механистически. Однако Маркс указал направление: превращение нескольких европейских философских традиций в единую социальную теорию, а уж конкретно реализовать эту программу можно, отбирая иные элементы, чем Маркс (тем более что за время, прошедшее после его смерти, появилось много чего интересного и эвристически насыщенного), в иной комбинации, иначе соединяя – не вижу препятствий.