Андрей Фролов – Арлекин снимает маску (страница 56)
— Какого чёрта? — бормочет капитан, промахнувшись мимо пистолетной рукояти.
— Папа, если я ещё хоть что-то для тебя значу, — с мольбой шепчет лицедей, — то оружие не понадобится. Но я ненадолго. Выслушай…
Бельмондо лихорадочно ищет точку опоры, с которой мог бы начать импровизационную атаку. Но её по-прежнему нет, и парень сам себе напоминает альпиниста, в прыжке оборвавшего страховку. На высоте в пару сотен метров…
Максим порывается встать, но часто моргает и остаётся за столом. Его зрачки сужаются, меняют цвет на пепельно-серый; пульс учащается, давление подскакивает, будто мужчина пробежал десяток лестничных пролётов.
— Федя? — цедит он сдавленным голосом, подрагивающим от недоверия и замешательства. — Как ты сюда попал? Что происходит?..
Бель делает короткий неопределённый жест, выбрасывая в гостиную остатки фитиля и порцию личных экстрактов Вышегородского. Он едва удерживается от облегчённого вздоха: потому что, во-первых, нашёл точку опоры, а, во-вторых, только что убедился, что клиент поплыл. И
Разумеется, «кофейник» пытается сражаться. Но мим встречал такое сотни раз и хорошо знает, что победить в этой борьбе не дано никому. С отчаяньем тонущего «Федя» вступает в новую фазу представления, старательно вымеряя слова и мгновения.
— Папа, — с тем же болезненным присвистом произносит парень, — не пытайся оценить, просто поверь. Так нужно.
Максим трясёт головой. Кажется, капитан сообразил, что одурманен, и теперь пытается применить психофизиологические навыки сопротивления, которым его обучали в «кофейне». Но момент безнадёжно упущен, и он лишь в недоумении расчёсывает пятернёй короткие светлые волосы.
— О чём ты, сынок? — с болью в голосе спрашивает мужчина. — Что с тобой⁈ Ты ранен⁈ Как ты тут оказа?..
— Пап, не перебивай! — прерывает его Бельмондо и закрепляет команду выверенным взмахом руки. — Со мной всё хорошо. Думай о том, что я скажу. Не вставай. Прикасаться ко мне нельзя…
Даже если Макс и понимает, что его волей управляют, ничего поделать с этим не может. Остаётся на месте, обессилено откинувшись на диванную спинку, подавленный и ранимый. Ноздри раздуваются, глаза начинают болезненно блестеть. С губ всё быстрее срываются слова, превращаясь в непрерывный поток:
— Тебя всё-таки подстрелили? Верно? Мать моя моржиха… я говорил, что твой Клуб — куча вонючего застарелого дерьма… Почему ты меня не послушал? Что ты делаешь в Посаде? Шахматисты имеют к этому отношение? Ты работал на Динельт? Они применили химическое оружие? Ты заражён? Федя, как крепко ты связан с операцией «Синтагма»? Наёмников нанял «Вектор» или «Огнь»? Ты же понимаешь, что моих связей не хватит, чтобы тебя прикрыть!
Алекс отсчитывает секунды, способные стать последними в его жизни.
Однако при этом чувствует себя живым настолько, будто только сейчас очнулся ото сна длиной в двадцать шесть лет. Его мозг сопоставляет, ухватывает и выдумывает с такой скоростью, что позавидовали бы самые мощные вычислительные системы. Выуживает из памяти факты, будто наживо, напрямую, с помощью самых современных нейроприводов подключён к справочным базам инфоспатиума. С каждым новым словом Вышегородского в мозгу «пахучки» выстраивается стратегия, которой предстоит стать отмычкой к сознанию Макса.
Мим преображается.
Трансформируется не только внутренне, но и внешне, в мелочах оживляя выбранный образ. Становится совсем иным человеком, уверенным в себе и актуальном персонаже стократ больше, чем в себе-обыденном. Погружается в лицедейский берсеркеранг такой глубины, что сейчас немыслимо предположить, что недавно его попрекали «правилом второго вопроса» или обвиняли в истеричности и нерешительности.
У каждого есть свой личный наркотик, своя адреналиновая игла.
Для Алекса это — текучесть и вживание в роль.
— Шахматный Клуб не дерьмо! — с искренней обидой и усталостью говорит «Фёдор», скрючившись в углу.
Его слова, как стальные гвозди, входят в оглушённую плоть клиентского разума, распиная его на кресте безоговорочной веры и покорности. Без лишнего, без шелухи. Бель бьёт в пространство перед собой квинтэссенцией манипулирования, помноженной на риск, знание клиентской натуры и особенности уникальных экстрактов.
Из динамиков комнаты звучат первые негромкие аккорды. «The sound of silence» вплетается в представление мягко, исподволь, на самой границе слуха, но организм Вышегородского покорно реагирует на неё выбросом эндорфинов.
В этом ментальном танце немало интимного. Словно в танго-на-простынях, где двое пытаются довести друг друга до высшей точки, то усиливая нажим, то ослабляя, но ни в коем случае не разрывая высоковольтного контакта, от которого зависит предельно всё.
— Клуб — это система. Семья. Причём не хуже и не лучше той, на которую работаешь ты…
Максим вздрагивает, словно получил пощёчину. Алекс понимает, что попал в цель.
— Не смей сравнивать продажных пешек с ребятами моего Корпуса! — У капитана вспыхивают щёки и твердеют скулы. — Я защищаю Родину! Ты никогда этого не понимал, и потому…
— Прости, — покорно и мелко кивает «Федя», стыдливо опускает глаза. И тут же, перехватывая инициативу, ещё сильнее сокращает психологическую дистанцию. — Сейчас не время для старых ссор. Жалею, что мы расстались
— Исправить, — как загипнотизированный, повторяет Макс. — Как ты тут оказался, Федя? Это сон? Галлюцинация?
— Нет, отец, — не совсем убедительно, но лишь чтобы показать собственную уязвимость, отвечает липовый сын Вышегородского, — это не сон. Алекс меня приютил. Но ты его обманываешь. Он верит, что вы друзья… а ты им пользуешься. Держишь на крючке. Он ценная фигура в твоём заговоре?
— Каком заговоре? — сонно недоумевает Вышка.
Смотрит на парня в углу так, как любящие люди смотрят на близких, которых не видели много лет: с обожанием, грустью и собачьей тоской.
— Федя, о чём ты? Я с заговорщиками борюсь! И Алекса я не обманываю! Я его и вправду сначала на отдалении держал… Но сейчас он знает больше, чем высшие чины КФБ во всём Посаде! Святый Боже, почему ты вообще спрашиваешь? Это он тебя послал?
— Молю, услышь меня хоть раз в жизни, — размеренно и негромко вворачивает «Федя». И добавляет, чуть повысив голос: — Папа, за кого воюешь⁈
И мгновенно понимает, что на этот раз промахнулся…
Вышегородский выпрямляется, его светлые брови сходятся на переносице. В глазах мелькает нечто, что едва не заставляет Бельмондо запаниковать — так клиенты бросают наживку и уходят в глубокий ступор, где подчас обитают акулы кататонии и хищные спруты психопатических взрывов.
— Как ты смеешь задавать мне такие вопросы⁈ — восклицает оперативник, и Алекс молится всем божествам, чтобы этот вопль не разбудил Куликова. Парень разводит руками, копируя жест самого Максима, и контратакует злобным:
— Орлов не посмеет захватить власть. В Посаде… В стране…
— Ты ушёл блудным сыном, а вернулся отцу врагом… — вдруг с жаром выдыхает Вышка. А его рука всё же нащупывает пистолет возле раскрытого терминала. — Прости, но я вынужден тебя задержать, ты знаешь непростительно мно…
— Папа, Алекс мне рассказал, — с ужасом обнаружив, что время забега подходит к финалу, Бель ускоряется, чуть не потеряв нужную интонацию. — Пойми, мне важно знать, на чьей ты стороне… Я не хочу перешагивать грань, за которой ты не сможешь меня простить…
— Твой Алекс трепло… — говорит Максим с горечью, характерной лишь очень пьяным, а оттого бескрайне искренним людям. А затем добавляет, кривя губы в саркастической усмешке: — Неужто, сынок, ты сам ещё сторону не выбрал?
Алекс вздрагивает. Узкий шланг капельницы отклеивается от взопревшей кожи, и он внезапно роняет пустой пакет из-под газа. Потому что профессиональная броня вдруг даёт непрошенную трещину, и последний вопрос капитана раскалённой иглой попадает не в съёмную личность Фёдора Вышегородского, а в душу самого Алексея Вэньхуа. Который до сих пор не определился, на чьей стороне готов жить, бороться и, если потребуется, умирать…
Встречный вопрос Макса столь меток, что несколько мгновений феромим борется с собой, восстанавливая контроль над ситуацией. Делает взмах рукой, распыляя в сторону «клиента» новую волну экстрактов, и бросает в бой один из заготовленных чуть ранее козырей.
— Да, выбрал… прости… Но никак не ожидал, что Орлов окажется предателем страны, в которой я рождён… — Он опускает голову, исподлобья наблюдая за «отцом», и замечает, как тот побледнел.
— Этого никто не ждал, — сухо сплёвывает слова офицер КФБ. — А истинная боль измены состоит как раз в том, что врагом становится не твой изначальный противник, а когда-то близкий человек…
Бельмондо трясёт. Под липовой больничной робой он весь покрыт липким потом, чей запах может перебить царящий в комнате букет. Его колени подрагивают, отчего имитация раненого выходит весьма реалистичной.
— Папа, послушай! — выдавливает он, решаясь заканчивать.
Он уже получил ответы. Самые правдивые из возможных, как на Страшном Суде. Но ему стыдно за манипуляции над Вышегородским, и он решается на коронный финт, личную фишку. Пусть даже лживую, но способную подарить Максиму хоть каплю надежды и покоя.
— Как бы всё ни случилось, я хочу, чтобы ты запомнил… У нас с тобой всё обязательно наладится. Клянусь! Нужно лишь захотеть услышать и простить друг друга…