Андрей Фролов – Арлекин снимает маску (страница 44)
— Зачем ему ключи от Посада? Чтобы бросить солдат на истребление заражённых?
— А сам ты как думаешь? — вопросом на вопрос отвечает ему Вышка, покачнувшись.
Кажется, пояснение ситуации отняло у него сил больше, чем скоротечная схватка с обитателями слободы. Алексу же на ум внезапно вновь приходят непрошенные ассоциации с Древним Римом. И его диктаторами: избранными сенатом временными лидерами с безоговорочной властью, наделёнными возможностями править так, чтобы спасти страну. Например, от мятежа. А ещё парень вспоминает, к чему несколько раз приводил неосторожный выбор кандидатуры на эту всемогущую роль…
Пока «колготки» совещаются, Максим чуть склоняет голову, обращаясь к перелётным. Будто желает оценить, как именно бывшие товарищи отреагировали на историю и какие выводы намерены делать.
— Ну, Кожа, а ты что думаешь? — негромко спрашивает он.
— А что, если мы вообще ничего об этом не думаем? — вместо лидера панков отвечает его напарник с разноцветным черепом.
— Действительно? — Иронию капитана слышно даже через динамики шлема, искажающие тон. — А как же умение ласточек чуять грозу? Как же:
— Ничего не скажу, Вышка, — не глядя на предателя и всё ещё держа бритоголовых под прицелом, отрезает Кожедуб. Но Алекс всё равно различает сожаление и скрытую вину. — Нет нам дела до ваших игрищ в политику, понял? И до вирусов нет. И до государственных переворотов. Уговор сдержим, а другого тебе знать не положено. Мы тебя провожаем — ты мне с супружницей досье трёшь…
«Циклоп» склоняется в лёгком кивке. Как если бы и не ожидал другого ответа. Или полностью удовлетворён позицией людей, которых только что весьма обидно уязвил за громкое пустословие прошлых дней.
Тон разговора «колготок» тем временем становится всё выше.
— Это ж чего, батя, получается? — До остальных доносится недовольный голос одного из бойцов Орктоса. — Нас же за наши деньги же и режут, аки свиней? *** какая-то выходит, не находишь?
Вожак поджимает губу. Ему не очень хочется выносить собственный вердикт и давать оценку происходящему, опираясь лишь на информацию от классового врага, да ещё и перед чужаками. Но Бельмондо видит по глазам — тот поверил, как если бы на него подействовали экстрактом.
Да вот только никакие зелья не нужны перед лицом правды. Ну, или полуправды, потому что Алекс и сам не до конца доверяет Вышегородскому. Предпочитает оперировать лишь данными, которые можно проверить. Например, опираясь на вчерашние находки пиксельхантера…
— Так что, разойдёмся? — выждав, уточняет Вышегородский у бритоголовых.
Но уже в следующий миг Бель убеждается, что бесконечный безумный день с его сюрпризами и не планирует подходить к финалу. Потому что Сова вдруг вскидывается, реагируя на сигнал с височных окуляров, и сквозь динамики «циклопа» вырывается единственное слово:
— Тревога!
Дальнейшее поражает Алекса. И как гражданского, с войной столкнувшегося лишь вчера. И как доморощенного психолога, умеющего читать настроения клиентов.
Поражает, во-первых, скоростью случившегося после крика Совы. Трое хирундо, трое Жнецов и двое военных действуют с такой слаженной стремительностью, что любо-дорого взглянуть. Едва зафиксировав источник новой угрозы, рассыпаются по укрытиям и поднимают опущенное оружие.
На краткий, но бесконечно-страшный миг Бельмондо кажется, что сейчас они, не до конца разобравшись, начнут-таки палить друг в друга… но опасения напрасны. Потому что, и это — во-вторых, — встретившиеся на крыше молла люди, принадлежащие самым разным социальным слоям и субкультурам, внезапно демонстрируют поразительное единение. Будто не было минуту назад настороженных взглядов и угрожающих поз.
Алекс и Зерно прыгают за бетонную надстройку, но мим всё же успевает заметить, на кого теперь нацелены все восемь стволов. Через крышу, пригибаясь и хромая, бегут трое. На дальнем конце здоровенной площадки, метрах в пятидесяти от края крыши. И даже краткого взгляда достаточно, чтобы определить, что это не копы, не военные, не бритоголовые и, уж конечно, не аэропанки.
— Гаси ублюдков! — выкрикивает один из Жнецов, привставая и прижимаясь щекой к прикладу.
Но Вышка реагирует быстрее. Скользит вдоль укрытия, возникает за плечом нациста и мягко приопускает его ствол до того, как упоротый Жнец успевает нажать на спуск. Тот взрывается в гневе, тянется к ножу на поясе, но Макс уже отступает, примирительно поднимая руки.
— Это не заражённые! — сдержанно говорит он, и оборачивается к Орктосу в поисках поддержки: — Мне казалось, разговор свернул в русло здравого смысла, и не хотелось бы что-то менять!
Орктос милостиво кивает, призывая собрата смириться и опустить оружие. Не замечая, что стволы Совы и Кожи в этот момент целят в его блестящий затылок.
— Это гражданские, — твёрдо сообщает «Пирагмон», один из вспомогательных окуляров которого начинает с тихим жужжанием менять фокусировку. — Двое мужчин, женщина и ребёнок. Судя по виду, беженцы.
Будто услышав его негромкую речь, бегущие через крышу замечают десяток фигур на краю. Один из них машет руками. Радостно, но в то же время жалко, как будто вовсе не умеет этого делать. А затем троица устремляется к ним.
Ланс бормочет что-то недружелюбное, Что-Если и Кожа негромко советуются. Обмениваются короткими рваными фразами и «колготки», но винтовки их смотрят вниз, и Алекс переводит дух. Мим выбирается из-за солнечного накопителя и внимательно разглядывает смешно бегущую троицу.
Все они — и Бель ловит себя на недопустимости столь расистских мыслей, — жители Маленького Чуркменистана. Вероятнее всего, выходцы с таджикских территорий Исламского Ядерного Халифата. Лица круглые, широкие, скуластые и смуглые, с пористой кожей болезненно-песочного цвета.
Одеты в самое дешёвое и неброское тряпьё, какое только можно отыскать на развалах Посада. Обуты не лучше, дешёвый кожзаменитель трещит по швам и расползается вдоль подошв. На головах мужчин круглые чёрные шапочки определённо религиозного характера, почти бесполезные в приближающиеся морозы. Единственная женщина закутана в хиджаб. В руках сумки из клетчатого полипропилена, но полупустые, лёгкие.
Старшему из мужчин лет восемьдесят. Может, и меньше, но в глазах Бела он выглядит сгорбленным морщинистым стариком. Второму — чуть за сорок, хотя усики над верхней губой пробиваются редкие, откровенно подростковые. Его брови практически слились на переносице, образовав единую изогнутую поросль. Возраст женщины определить ещё сложнее, и если не заглядывать в её документы, то можно с равным шансом предположить, что ей и двадцать, и сорок пять. На её груди пузатый свёрток из наношерстяных платков, в котором угадывается маленький ребёнок.
Ведёт беженцев второй из мужчин, прикрывая собой и старика, и женщину. Он же даёт знак остановиться, разглядев в руках встречающих оружие. Глаза его распахиваются, щёки начинают дрожать.
— Не ситреляйте, ради Аллаха! — кричит он, затравленно глядя на Орктоса и остальных бритоголовых. Машет руками, показывая морщинистые ладони. — Пожалуйста, не ситреляйте!
По-русски он говорит с акцентом, делая рокочущее ударение на последних слогах слов, но довольно сносно. Может быть, уже не первый год живёт в Посаде, перебежав границу в поисках заработка и жизни без неусыпного пригляда полиции нравов. Может быть, является выходцем из рода, в котором ещё не забыли о советском прошлом. Как бы то ни было, на «колготок» его появление действует, как окровавленный кусок вырезки на убеждённого вегетарианца.
— Черномазый ублюдок! — выплёвывает Орктос, поднимая винтовку.
Но Максим тут же оказывается между ним и таджиками, предупредительно вскидывая «Свиристель» в сторону нацистов. Те мешкают и затравлено озираются, ожидая приказа свыше. Теперь, после объявления тревоги, так быстро объединившей все три группы, они оказались зажаты между Совой, Что-Если и Лансом.
— Никто вас не тронет, пока я здесь! — громко и отчётливо говорит Вышегородский. Обращается к беженцам, но фронтальную линзу при этом повернув на Жнецов. — Сейчас вы под защитой капитана КФБ, ясно? Всем ясно⁈
— Когда щенок вырастет, — злобно бросает ему один из скинов, впрочем, больше не пытаясь прицелиться в таджиков. Тычет пальцем в хнычущий свёрток на груди женщины, — уже в шесть лет научится разбирать АК-2040, а в шестнадцать отрежет голову твоему внуку! Ради того самого Аллаха, о котором сейчас лепечет этот выродок!
— Молчать! — веско просит Макс, причём почти не повысив голоса. И добавляет вслух, намеренно не пользуясь волной комспата: — Сова, если хоть один из наших наголо стриженных приятелей попробует причинить вред этим людям, мы расценим это, как нарушение перемирия!
Сова кивает, глядя куда-то вдаль, но контролируя «колготок» с помощью боковых визоров на шлеме. Что-Если опускает оружие, но на взъевшегося бритого косится с откровенной брезгливостью.
— Помогите нам! — просит вдруг мужчина, прикладывая правую руку к впалой груди. Видны грязные изломанные ногти. — Я — Саймумин. Это, — он почтительно указывает на пожилого спутника с седой щетиной на щеках и подбородке, — мой отец Эшонкул. Это Дилсуз, жена моего покойного сына Зарруха, на всё воля Аллаха! Мой внук Илияс, он ещё совсем маленький. Пожалуйста, помогите…