Андрей Федоров – Темная материя (страница 1)
Андрей Федоров
Темная материя
Глава 1
Просыпаюсь оттого, что на мне сидит Эйнштейн и смотрит так, будто я просрочил платёж за его существование.
Эйнштейн — кот. Серый, сорокасантиметровый в холке и по ощущениям пятнадцатикилограммовый, потому что вся его масса сосредоточена в одной точке: у меня на диафрагме. Назвал я его в те времена, когда ещё верил, что имя что-то обязывает. Теперь обязан только я. Кот, если уж на то пошло, никому ничего не должен, и в этом его главное физическое превосходство надо мной.
— Пять сорок, — сообщаю я потолку. — Ты даже не голодный. Ты просто хочешь, чтобы я страдал синхронно с тобой.
Эйнштейн моргает медленно, с достоинством. Мол, одно другому не мешает.
Комната у меня в Подмосковье, двенадцать квадратов, с видом на гаражи и на одинокую берёзу, которая каждую осень делает вид, что умирает, и каждую весну возвращается, чтобы мне досадить. Хозяйка, Тамара Петровна, считает меня «приличным, но странным». Приличный — потому что плачу вовремя. Странный — потому что однажды она зашла за счётчиками и обнаружила на стене схему Земли в разрезе, нарисованную маркером прямо на обоях. Я объяснил, что это ядро. Она ответила, что обои, вообще-то, были финские.
Выбираюсь из-под кота, нашариваю очки. Дужка перемотана синей изолентой — третий раз за год. Телефон показывает батарею в девять процентов и ленту новостей, которую я зачем-то открываю до того, как почищу зубы. Это моя утренняя гимнастика: начинаю день с лёгкого повышения давления, чтобы кофе потом не пропадал зря.
Первая же новость, с картинкой в фиолетово-золотых тонах, будто кто-то рассыпал блёстки по поверхности чёрной дыры:
«ПРОРЫВ В ФИЗИКЕ: ученые выяснили, что тёмная материя — это квантовые эмоции космоса».
Читаю заголовок. Читаю ещё раз. Эйнштейн, усевшийся на подоконнике, оборачивается, будто тоже ждёт разъяснений.
— Квантовые эмоции, — говорю я ему. — Космоса. Ты слышал? Космос, оказывается, переживает. А мы тут сорок лет ищем частицы.
Читаю дальше. Работа выполнена в Центре междисциплинарной трансцендентности при Институте фундаментальных абстракций. Руководитель проекта, доктор чего-то там и член чего-то там, объясняет: тёмная материя составляет восемьдесят шесть процентов Вселенной, а «эмоциональный фон космоса» по своей природе тоже не наблюдается напрямую, но «ощущается через резонанс». Следовательно, это одно и то же. Красота. Я бы так сказал про любую вещь, которую не удалось найти. Куда делись мои носки? Это квантовая грусть гардероба.
Ниже — врезка: «Проект поддержан грантом в размере сорока восьми миллионов рублей». И в последнем абзаце, мелким шрифтом, самое важное: «Следующим этапом исследователи планируют измерить эмоции чёрных дыр».
— Конечно, планируют, — говорю я. — Там же на шестьдесят миллионов потянет. Чёрные дыры — существа замкнутые, к ним нужен особый подход. Психолог, оборудование, пирожные в буфете.
Эйнштейн спрыгивает с подоконника и идёт к миске. Единственный вменяемый участник дискуссии, и тот интересуется только едой.
Насыпаю ему корм. Хрустит он с тем равнодушием к мировой науке, которому мне предстоит учиться всю оставшуюся жизнь.
Теперь надо объяснить, кто я такой, потому что в ближайшие часы я собираюсь немного пожаловаться. Меня зовут Сергей Сатейников, мне сорок один год. Я геофизик. Конкретнее: у меня диплом геофизика, выданный в две тысячи седьмом году Московским заочным горно-геологическим институтом, который с тех пор переименовывали три раза, один раз слили с технологическим колледжем и один раз, кажется, закрыли, но не до конца. Когда я звоню туда уточнить что-нибудь по своему диплому, на том конце вздыхают и говорят: «Подождите, мы посмотрим в архиве». Архив, как я подозреваю, находится в чьём-то гараже. Возможно, в том самом, на который выходит моё окно.
Диплом у меня настоящий. Просто никто его не помнит. Это очень специфическое состояние: ты существуешь юридически, но не существуешь в памяти людей. Как тёмная материя, если вдуматься. Гравитационно присутствую, электромагнитно не проявляюсь.
Остальное — самообразование. Двадцать лет по ночам: сейсмология, теория поля, физика высоких давлений, термодинамика недр. Прочитал всё, что нашёл, а чего не нашёл — выписал через межбиблиотечный абонемент, потому что в одной районной библиотеке до сих пор есть женщина, которая помнит, как меня зовут, и не задаёт вопросов. Работаю я удалённо: пишу программы для обработки данных на геологоразведочную контору. Это даёт на комнату, кота и подписку на препринты, которые всё равно приходится качать с зеркал.
Ставлю чайник. Пока он закипает, открываю почту. Не потому что хочу. Потому что я как человек, который тычет языком в больной зуб: больно, но проверить надо.
В ящике шесть новых писем. Читаю по порядку.
Первое от журнала «Вестник геофизических исследований»:
«Уважаемый Сергей Андреевич! Благодарим вас за присланную рукопись. К сожалению, тематика работы выходит за рамки профиля нашего издания. Желаем успехов в дальнейших исследованиях».
Выходит за рамки профиля. Работа называется «Термальная динамика земного ядра и её возможная связь с взаимодействием с тёмной материей». Геофизика. Ядро. Земли. Если это не профиль «Вестника геофизических исследований», то я не знаю, что там печатают. Рецепты, наверное.
Второе, из международного журнала, на английском: «Unfortunately, your manuscript does not meet the scientific standards of our journal». Это вежливый вариант фразы «пошёл вон». В третьем, из другого журнала, рецензент пишет, что гипотеза «лишена должного обоснования», и тут же, через строчку, что «автор не приводит ссылок на современную литературу». Ссылок на современную литературу про то, чего в современной литературе нет. Логика замкнутая, как кольцо Мёбиуса. Я бы даже восхитился, если бы не был его внутренней поверхностью.
Четвёртое — без подписи, автоответ: «Ваше письмо получено. Рассмотрение может занять до шести месяцев». Это я посылал в прошлом апреле. Привет, апрель.
Пятое — спам от издательства, которое готово опубликовать мою монографию за двести тысяч рублей. «Ваш вклад в науку не должен пропасть». Какая забота. Подозреваю, у них там тоже есть центр междисциплинарной трансцендентности.
Шестое я открываю с некоторой осторожностью, потому что оно от человека. От Виктора, моего бывшего одногруппника, который сейчас старший научный сотрудник где-то и вообще нормальный мужик. Было, по крайней мере, до того, как нас обоих удалили из общего чата выпускников. Меня удалили первым. Формально — «за флуд». Я прислал туда ссылку на свою статью, один раз. Виктор пишет коротко:
«Серёг, я прочитал. Не обижайся, но тебя не будут печатать. Не потому что неправ, а потому что ты — это ты. Нет аффилиации, нет цитирований, нет имени. Найди кого-нибудь с именем и отдай ему. Серьёзно. Мы же не в школе».
Перечитываю последнюю фразу. «Мы же не в школе». Да. В школе хотя бы ставят оценки по ответу, а не по фамилии.
Чайник щёлкает. Заливаю растворимый кофе, добавляю ложку сахара и вторую — на нервы. Сажусь за стол, который одновременно служит кухонным, рабочим и обеденным, и достаю из-под стопки бумаг распечатку.
Это график. Очень простой, если не знать, на что смотришь. Ось X — время, тридцать семь лет. Ось Y — отклонение температуры на границе внешнего и внутреннего ядра Земли от расчётной модели. Точки я восстанавливал из косвенных данных: сейсмические волны, скорость прохождения через разные слои, колебания длины суток, вариации магнитного поля. Сам я эту температуру, понятное дело, никуда термометром не совал. Но у Земли есть свои способы выдавать информацию, если уметь слушать.
А линия на графике дышит. Ядро Земли то нагревается чуть больше, чем должно, то остывает чуть сильнее. Колебания небольшие, доли процента, и в учебниках принято говорить, что это шум. «Шум измерений», «погрешность модели», «возмущения неясной природы». Но шум не бывает таким аккуратным. У шума нет формы. А у этих волн есть. Я знаю, что есть. Я пересчитывал двадцать раз.
Показывал я этот график семи людям. Один сказал: «Интересно, но у вас, наверное, артефакт обработки». Второй: «А вы пробовали усреднить?» Я пробовал. Третий просто посмотрел на меня, потом на график, потом на часы и сказал, что опаздывает на заседание. Четвёртого я не помню, там было что-то про астрологию, но мягко. Пятый и шестой сделали вид, что смотрят. Седьмой был Виктор, и он вздохнул.
Что стоит за этим дыханием, я знаю давно. Просто в ближайшие минуты мне хочется ещё немного потерзать себя фактами.
Допиваю кофе. Эйнштейн, закончив трапезу, возвращается на подоконник и принимает позу, которую я называю «хлебушек». Смотрит на гаражи, на берёзу. Тоже, видимо, размышляет о тщетности сущего.
Снова беру телефон — зачем, не знаю, — и перечитываю новость про квантовые эмоции. Теперь внимательнее. В тексте есть цитата руководителя проекта: «Мы отошли от узкого механистического взгляда. Вселенная — это не набор частиц, а поле смыслов. Тёмная материя — её невысказанное».
Невысказанное. Если бы Вселенная умела говорить, она бы сейчас сказала что-нибудь очень короткое и не для публикации.
— Сорок восемь миллионов, — говорю коту. — Знаешь, сколько стоит детектор тёмной материи? Ну, настоящий, подземный, в шахте, с ксеноном, чтобы десять лет ничего не увидеть? Да примерно столько же. Только те ничего не нашли, а эти нашли, и сразу эмоции. Результат налицо. Я им даже завидую, у них хотя бы грант есть, а у меня только кот.