Андрей Федоров – Апельсиновый ландыш (страница 4)
– Ну, как вам тут, у нас? Скучаете по столичной жизни?
Мария Николаевна задумчиво улыбнулась.
– Как вам сказать? Жене офицера не принято огорчать начальника мужа, – и лукаво стрельнула глазами.
– Дипломатично, – одобрительно кивнул Лунёв. – Вы, я успел заметить, натура весьма дипломатичная.
– Когда это вы успели заметить, Виталий Семёнович? При вашей работе…
– Да что вы! О вас много судачат. Та́к вот-с…
– Что-то конкретное?
– Да. И исключительно в восторженных тонах. Даже иногда удивляюсь, как вам все благоволят. Это ваше врождённое?
Мария Николаевна рассмеялась:
– Всё – врождённое, не находите? Вот вы…
– Интересно… – Лунёв приостановился.
– И работы непочатый край, и успеваете всё и вся видеть вокруг. И слышать. Так и вижу вас на портрете в Зимнем. На белом рысаке, под генеральским вальтрапом с вензелями… – Мария тонкими пальцами рисовала в воздухе картину.
Лунёв прыснул:
– Да вы ещё и с фантазией, барышня!
– Нет, нет, правда! Виталий Семёнович, вы ж на погонах до жезлов фельдмаршальских дойдёте – так работать.
– Полноте вам! Просто служба, ничего более…
Темнота густела.
– Видите, Арктур зажёгся… – Лунёв перчатками махнул в небо. – Самая яркая звезда. За ним мерцаниями другие пойдут…
– Разве? – Мария поймала жест и придержала на голове шляпку. – Нам в гимназии говорили, что Сириус.
– Ну, не знаю… Генерал Скворцов сказали-с, что Арктур. Извините, вынужден подчиниться! – и засмеялся.
Некоторое время шли молча…
– А что Андрей Васильевич, доволен? Как вам кажется? – вкрадчиво зашёл Лунёв.
– Весьма! – нарочито грустно вздохнула Мария Николаевна. – Но, если честно, я полагала, что времени на меня будет больше. Хотя, понимаю, понимаю… Вы мне сейчас про тяжёлые времена расскажете…
– Голубушка, не обессудьте! Конечно, запустить такую красавицу-жену – грех. Но потерпите малость, полторы недели осталось. Вот четвёртого спровадим визитёра – полегче будет.
– Не будет, – она иронично надула губки, – врёте всё, Виталий Семёнович! – и на быстром дыхании выпалила. – Что за визитёр?
Лунёв мягко оглянулся назад.
– Из штаба Врангеля. Вам можно знать, поскольку Андрей Васильевич… вы понимаете… Но, прошу вас, это – между нами.
– Не интересно. Вот если бы Мулен Руж приезжал…
– Будет, всё будет, Мария Николаевна, потерпите, – он легонько тронул её за локоть. – Темнеет. Может быть, повернём обратно? Я с вами поговорить хотел…
– Правда? О чём же? – она нахмурила брови.
– Как бы деликатнее изъясниться?.. – Лунёв замялся, – Павел Денисович… Я обратил внимание, как вы холодны-с с ним. Меж тем… меж тем человек трагической судьбы. И героической. О нём ещё с Порт-Артура рассказывают. Там же потерял жену и дочь. Вареньку… Обе – от тифа. Контужен был, чудом выжил. Вы и сами, Мария Николаевна, ему в дочери годитесь. Я вас прошу…
– Я… я… постараюсь, Виталий Семёнович…
В рухнувшей темноте Лунёв не увидел, как побелело в волнении лицо Маши…
– Чего изволите, барышня? Холодно вечерами. Может, согреться желаете?
Мария Николаевна подышала на замёрзшие пальцы.
– Неплохо бы чаю. С вареньем.
– Какого прикажете? Кизил, малина, абрикосовое намедни доставили…
– Мне бы…
…её голос утонул в гуле ресторации. У Давыдова по вечерам отбою в завсегдатаях не было.
– Я извиняюсь, шум-с… – половой нагнулся к столику. – Так какого-с?
– Передай в Смоленск, Лунёв подтвердил приезд визитёра в среду, третьего, – прошептала Мария почти на ухо. – Ступай.
– Кизилового с чаем? Сей секунд, барышня! – Горец выпрямился и поспешил на кухню.
Клубы дыма уже съели напрочь облупившуюся штукатурку, лампочка под потолком свернулась в жёлтую унылую точку. Банку из-под тушёной свинины вытряхали от окурков уже раз семь…
– Открой, что ли, Илья. Дышать нечем…
– Да шпингалеты все мёртвые, краской замазаны, – раздражённо отмахнулся Юцевич.
– А ты покачай, покачай их… – Егор смотрел на него красными, опухшими с недосыпа глазами. – Возьми их силою своей еврейской.
Юцевич подошёл к окну, подёргал шпингалеты. Один пискнул.
– Я тебе, контра, бо́шку-то сверну… – просипел натужно, тряся другой рукой за ручку.
Рама заходила ходуном.
– Ну что ты, Егор? Чего такой раздражённый? – Гузеев, не отрываясь, листал папку Осы.
– Да устал, Миш… как проститутка после городской ярмарки. Что там, Илья?
– Тьфу, падла! – Юцевич затряс рукой. – Палец ссадил…
– Отойди! – прогремел Егор и, зло схватив со стола чернильницу, всей дурью запустил ею в окно. Битое стекло звоном рассыпалось по полу, и жёлтый от лампы дым устремился на волю.
Гузеев даже не поднял глаз – вытащил из кармана платок и потряс им:
– На, Илюш. Вчера, вроде, чистый был. Замотай ссадину и садись…
Юцевич сел. Егор, повеселевший со свежего воздуха, мозолистой пятернёй гладил себя по лысому черепу.
– Тре́тьего, значит, Карманов едет?.. – в который раз протянул Гузеев. – …на святителя Прокла… Одна машина, восемь казаков… Егор, карту подвинь.
Склонившись, долго постукивал грифелем карандаша по отмеченному кружку.
– У балки берём, так?.. вот здесь… потом плотом на другой берег за изгибом? И ищи ветра в поле?..
Оторвавшись, сдёрнул круглые очки на дужках:
– Ничего не перепутали, товарищи?
Егор молча покачал головой.
Кузнецкий мост слякотный, забит людьми. Все – по делам. Ватники, полушубки, шинели… Лица хмурые, молчаливые, тела ёжатся от липкой промозглости… Только маленький горлопан не унимается: