Андрей Федин – Красавчик. Часть 3 (страница 39)
Юрий Григорьевич приподнял брови.
— А как же война в Афганистане, авария на Чернобыльской АЭС, «перестройка, гласность и ускорение», развал страны…
Я поднял руки и сказал:
— Стоп.
Юрий Григорьевич замолчал.
— Не путай мокрое с холодным, дед. Афган и Чернобыль — да, над этими проблемами мы с тобой обязательно поработаем. Это без вариантов. Но что касается перестройки… Мы сменим её на что? На укрепление железного занавеса? На усиление позиции коммунистической партии? Поменяем Горбачёва на бессмертного Брежнева? Тут нужно не разрушать, а строить, дед. Для этого нужны знания, желание и конкретная цель. У меня сейчас ничего из этого нет. Думаешь, мне нравится нынешний СССР? Я тебя расстрою: не нравится. Перестройка — тоже полная фигня. Если хочешь обойтись без перестройки — попытайся.
— А что насчёт Лебедевой? Если ты останешься, она станет новой Орловой. Так Саня считает.
— Если она уедет из СССР — я сделаю её новой Мэрилин Монро.
— Уверен?
Я кивнул.
— Это без вариантов, дед.
— При помощи своего спортивного альманаха?
— При помощи него в том числе. На Западе деньги значат больше, чем в СССР. Поэтому дадут больше возможностей. В Америке политики продаются и покупаются. Ручные политики — это влияние на отношение иностранцев к Советскому Союзу. Как тебе такой вариант, дед? Представь, что там, за границей, у тебя будет влиятельный помощник и союзник. А не здесь — хорошо знакомый зять члена ЦК КПСС. Не видать мне тут нормальной карьеры, дед. Ни с Лебедевой, ни без неё. Быть «зятьком» большого партийного босса я не хочу. Лезть в партийные активисты тошно. А третий Мессинг не понадобится, если будет второй.
— Второй — это я?
— Разве нет?
— Это как посмотреть… — произнёс Юрий Григорьевич.
— Так и посмотри, дед, — сказал я. — Здесь у меня есть единственный путь для предотвращения того же Чернобыля. Тот, который уже выбрал ты: заручиться поддержкой и доверием советского руководства. Диплом горного инженера в этом не поможет. Да и моё сомнительное прошлое станет помехой. Ты проделаешь всё это с большим успехом. Тем более что ты не последний человек в советской медицине — не «сын лейтенанта Шмидта», как я. Дед, дублировать друг друга нам нет смысла. Не лучше ли двинуться к общей цели по разным берегам реки? Особенно если воздвигнем между этими «разными» берегами мост.
Прадед опустил задумчивый взгляд на носок своего тапка.
— Но ты же понимаешь, Сергей, что…
— Понимаю, дед, — перебил я. — Понимаю, что мой поступок выглядит в корне неправильным с точки зрения советского человека. Разумеется, я должен остаться в СССР просто «потому что так надо». Для граждан СССР я стану предателем и презренным человеком. Так и будет, дед. Не сомневаюсь в этом. Вот только этот факт меня не особенно тревожит. Я не чувствую себя советским человеком. Мой СССР развалился на кусочки. Ваш СССР для меня чужой. Но я люблю свою страну, как бы она не называлась. Хочу, чтобы она была сильной и неделимой. Хочу, чтобы её граждане хотели того же… а не только джинсы, колу и жвачку.
Я покачал головой.
— Джинсы и жвачка — это не плохо, дед. Это не позорное желание. Просто… о джинсах не мечтают, когда они уже есть. Понимаешь? Вот в чём настоящая проблема. Я так считаю. Отсутствие самых обычных и нужных в быту вещей — тоже трагедия, дед. Мечтами о коммунизме сыт не будешь. Народу всегда нужны хлеб и зрелища. Советским людям они тоже не помешали бы. Причём, лучший хлеб и лучшие зрелища; а не абы какие. Вот таков мой рецепт спасения страны, дед. Этого мы с друзьями хотели, когда требовали перемен. Я не сомневаюсь, что уже сейчас этого же хочет и нынешняя молодёжь. Или ты со мной не согласен, дед?
Юрий Григорьевич усмехнулся.
— Не вижу, чтобы мы сейчас голодали, — сказал он. — В магазинах полно еды. В кинотеатрах полно интересных фильмов. Телевидение работает. Наш цирк и балет — лучшие в мире. Знал бы ты, Сергей, как мы мечтали обо всём этом после войны.
Я дёрнул плечом.
— Нынешние школьники привыкли к виду прилавков советских магазинов. Они клянчат у иностранцев жевательную резинку. Люди и сегодня стремятся к лучшему, дед. Так же, как и вы тогда. Особенно, если им кажется: такое «лучшее» существует. Запретный плод всегда сладок. Знал бы ты, дед, с каким восторгом мы в начале девяностых смотрели в видеосалонах иностранные боевики. А как мы зачитывались иностранной фантастикой и детективами! С джинсами и жвачкой — примерно то же самое: для нас они в восьмидесятых были частью мечты. Мысли о величии страны к нам вернулись позже, дед. Когда мы утолили жажду хлеба и зрелищ.
— Что ты предлагаешь, Сергей? — спросил Юрий Григорьевич.
Я развёл руками.
— Ничего не предлагаю, дед. Пока. Я только рассказал тебе, чего хотели люди, когда распался Советский Союз. Для построения планов спасения страны у меня нет ни соответствующих знаний, ни опыта — только воспоминания. Вот этими воспоминаниями я с тобой, дед, всё это время и делился. Расскажи о них там, наверху…
Я взглядом указал на потолок.
— … Пусть прикинут, как всего этого избежать. Если тоже захотят спасти страну. Своих родственников и себя я при необходимости спасу сам. Моя помощь им будет не лишней, если ты, дед, вдруг исчезнешь без следа. А это один из возможных вариантов развития событий. Кто знает, понравятся ли нашим властям твои предсказания.
Юрий Григорьевич кивнул.
— Такое тоже возможно, — сказал он.
Я сощурился.
— Вот и подождём, дед, как тебя встретят там: на красных кремлёвских коврах. На разных берегах подождём. Я пока воспользуюсь информацией из альманаха, полезу к вершине западного общества. С их ценностями я знаком. Методику карабканья вверх по капиталистической лестнице я наглядно изучил в девяностых годах.
Я усмехнулся и сообщил:
— Эту методику мне продемонстрировали комсомольские вожаки. Те, кто сейчас только-только пошли в школу. Они одними из первых сориентировались в капиталистических реалиях. Лучше западных учителей продемонстрировали бывшим советским гражданам кровожадный оскал капиталистического общества. Так что теорию продвижения я знаю. Опробую её на практике. Там, за бугром.
Лампочки в люстре мигнули, словно выразили возмущение моими высказываниями.
Юрий Григорьевич этого подмигивания будто бы не заметил — по-прежнему смотрел мне в глаза.
— Что ж, так и поступим, Сергей, — сказал он. — В следующем месяце пойдём каждый своим путём. По разным берегам реки, как ты выразился. Буду рад, если однажды наши дороги соединит прочный широкий мост. Твоя позиция мне понятна, хоть и не очень близка. Время изменить её у тебя ещё будет. Но ты имеешь на неё право.
Прадед тряхнул головой.
— Право выбора, дед, — сказал я. — Оно тоже для людей очень важно. Право выбора образа и места жизни, право не шагать в ногу, право слушать любые песни и читать любые книги. Запомни это, дед, и расскажи об этом там, наверху. Это ещё одна причина, по которой советские граждане моего поколения захотели перемен.
Во вторник на рассвете мы с Юрием Григорьевичем отправились на пробежку по улице Дмитрия Ульянова. Для этого мой прадед извлёк из шкафа пропахшие нафталином кеды. Мои кроссовки он не обул: отказался от моего предложения. Во дворе Юрий Григорьевич смущённо озирался, будто шёл на старости лет к любовнице. Побежал он резво — я тут же охладил его пыл, задал щадящий темп. Рано пробудившиеся птицы встретили нас удивлёнными возгласами. Прохожие провожали нас ироничными взглядами. Словно мы (пятидесятилетний на вид мужчина в старых синих советских трико и молодой мускулистый мужчина в найковский спортивках) выглядели для них непривычно и забавно.
До метро мы добежали. Там я скомандовал остановку. Потому что оздоровлённое тело моего прадеда заметно подустало: Юрий Григорьевич вспотел, тяжело дышал… но его глаза радостно блестели. Обратно мы прошлись быстрым шагом. Прадед настаивал, что отдохнул. Но я погасил его пыл: заявил, что сегодняшней нагрузки для первого раза предостаточно. Видел, как Юрий Григорьевич молодецки выпячивал грудь и оглядывался по сторонам (рассматривал он, в том числе, и немногочисленных сейчас на улице женщин). Прадед жизнерадостно улыбался. Я заметил, что дамочки тоже посматривали на него: те из женщин, кто посчитал меня слишком уж юным и в силу этого обстоятельства неинтересным созданием.
На спортплощадку Юрий Григорьевич не пошёл: он напомнил мне, что до четверга остаётся работающим человеком. Прадед свернул к дому — я побежал трусцой к школе. Позавтракали мы с прадедом вместе. Я поинтересовался, как Юрий Григорьевич объяснит своё преображение коллегам. Прадед хмыкнул и ответил, что не обязан никому ничего объяснять. «Пусть судачат, — сказал он. — Для моих нынешних целей это даже полезно». Ни разу не зевнувший сегодня Юрий Григорьевич после завтрака отправился на работу. Я прошёл в гостиную и будто бы по привычке уселся в кресло. Перед сном я с десяток минут посидел у журнального столика. Смотрел на окно, вертел в руке не окровавленный носовой платок, а белую ракушку скафарку.
Сан Саныч уехал в среду.
Появление в Советском Союзе нового неработающего пенсионера мы отметили без него в четверг. Поначалу решили, что поедем для этого к бабушке Варе. Но Варвара Юрьевна воспротивилась нашему визиту. Она не захотела, чтобы меня увидела проживавшая вместе с ней в квартире её восемнадцатилетняя дочь (моя мама). Бабушка сказала, что «будущее Катеньки менять не нужно». Заявила, что «до рождения внука пусть Катя живёт, как прежде». Мы с её требованием согласились. Поэтому Варвара Юрьевна приехала после работы к своему отцу домой, засиделась с нами допоздна.