Андрей Федин – Красавчик. Часть 3 (страница 15)

Сан Саныч ухмыльнулся.

— Что ты надумал, Красавчик? — спросил он. — Морду этому вредному старикану набьёшь? Или вызовешь его на дуэль?

Александров хитро сощурился.

Я покачал головой и ответил:

— Какой толк вас, стариканов, бить? Развалитесь от простого щелчка по носу. Я в комсомольскую организацию на него пожалуюсь. Или анонимку в ЖЭК напишу. Ещё точно не решил. Как раз над этим я и раздумывал перед твоим приходом.

Сан Саныч кивнул.

— Анонимка в ЖЭК, — сказал он, — это сильный ход.

— Ага, — согласился я. — Если вы не отзовётесь, мы напишем в «Спортлото».

— Григориьич знает об этом твоём «Спортлото»? — спросил Александров.

Он постучал пальцем по театральному билету.

Я покачал головой.

— Сан Саныч, ты как маленький, — сказал я. — Юрий Григорьевич уже старый. Ему семьдесят лет стукнуло! Это не шутки. Понимаешь? Я берегу его здоровье, не волную прадедушку лишний раз. Побереги его и ты, Сан Саныч. Пусть это будет нашей с тобой тайной.

Я указал на билет.

Александров покачал головой.

— Чтобы ты знал, Красавчик…

Сан Саныч не договорил. Потому что в прихожей дважды щёлкнул замок. Я услышал кашель своего прадеда. Александров цапнул со стола билет и сунул его в карман. Он посмотрел мне в лицо и погрозил пальцем.

— Позже на эту тему поговорим, Красавчик, — сказал он. — Григорьичу пока ни слова!

В пятницу я Сан Саныча не увидел. В этот день я воспользовался преимуществом безработного: просидел почти всю пятницу в любимом кресле Юрия Григорьевича. Вечером я мял в руках платок уже под присмотром своего прадеда. Снова отправил всем донорам-убийцам по подарку в виде приступов головной боли. Но сегодня им относительно повезло. Потому что не повезло мне: энергию на «лечение» Вадика я из платков так и не извлёк. Хотя посвятил попыткам «лечения» едва ли не весь день. Но именно в этом я нашёл преимущество тренировок «лечения» перед работой с «поиском»: «лечению» я учился самостоятельно, без участия в процессе ассистента-помощника.

Сан Саныч и Варвара Юрьевна явились в квартиру моего прадеда в субботу. Под их присмотром я снова медитировал в кресле, пока на столе плавилась новая свеча из запасов Юрия Григорьевича. При помощи бабушки Вари я вновь отправил «подарки» убийцам: по две «стандартные» порции головной боли. «Жизненная» энергия из платков послушно откликалась на мой зов при работе с внутренним компасом. Но мурашки пока ни разу не пробежали по коже, когда я пытался вылечить Вадима. Зато я снова заполучил аллергическую сыпь и зуд на коже под платками. Словно это кровь доноров-убийц отомстила мне за глумление над её бывшими владельцами.

В воскресенье мы «всей семьёй» (так назвал наш квартет Юрий Григорьевич) отправились в Останкинский парк, носивший сейчас название Парк культуры и отдыха имени Дзержинского. Там Сан Саныч и Варвара Юрьевна бродили по аллеям в компании моего прадеда. Я же сидел на скамье под клёном с бинтовыми повязками под рукавами рубашки, мял в руках платок (пропитанный кровью Вадика Петрова), изображал индийского йога. Ветер поглаживал меня по голове, словно благодарил за старания. Подтрунивали надо мной птицы. Изредка возвращались ко мне и «родственнички». Они приносили мне поощрительные стаканчики с мороженым.

Начавшийся в четверг разговор мы с Сан Санычем продолжили в понедельник тридцать первого августа, в последний день лета тысяча девятьсот семидесятого года. В этот день Александров вновь явился в квартиру моего прадеда раньше, чем вернулся с работы Юрий Григорьевич. Сан Саныч с порога потребовал чашку кофе.

— Рассказывай, Красавчик, — сказал он, как только я поставил на огонь медную турку, — как ты спасёшь карьеру своей ненаглядной Алёнушки. Что ты придумал? Ведь придумал же?

— Придумал, — ответил я.

— Слушаю тебя, Красавчик. Начни с того, как ты явишься к этому режиссеру домой.

— Не вопрос, Сан Саныч.

Я пожал плечами. Вкратце изложил Александрову свою задумку, пока у стенок турки собиралась пенка.

Сан Саныч выслушал меня, переспросил:

— Сериал, говоришь?

Он хмыкнул.

— Не сериал, а многосерийный художественный фильм, — сказал он. — Но я тебя понял, Красавчик.

Сан Саныч замолчал: он понаблюдал за тем, как я разлил по чашкам горячий напиток.

— Прямо тебе скажу, Красавчик. Твоя идея — идиотская. Это её единственное достоинство. Она настолько идиотская, что никто из моих коллег в подобное не поверит. А ведь этот твой Зверев первым делом пожалуется нам — по совету своих друзей.

Александров пригубил чашку, одобрительно кивнул.

— Вряд ли ты меня послушаешь, Красавчик, — сказал он. — Поэтому я не полезу к тебе с запретами. Всё равно ты не послушаешься. Ведь ты же по-любому ринешься на защиту своей Лебедевой. Как и всякий уважающий себя мужчина. Понимаю. Не одобряю.

Сан Саныч пожал плечами и добавил:

— Сам бы я поступил так же. Только опробовал бы другие методы. Поэтому я кое-что тебе посоветую.

Александров поставил чашку, намазал ножом масло на хлеб и поднял на меня глаза.

— Завтра я снова уеду, — сообщил Сан Саныч. — Отправлюсь к одному из этих уродов из твоей папочки. Раздобуду для тебя, Красавчик, ещё один платок. Надеюсь, что он тебе в скором времени понадобится. Буду в разъездах примерно неделю. Не меньше.

Сан Саныч указал на меня ножом.

— Григорьич твою затею точно не одобрит, — сказал он. — Это, как ты говоришь, без вариантов. Григорьич… человек неэмоциональный. Поэтому не рассчитывай на его помощь. А помощь тебе в этом деле понадобится. Ты и сам это понимаешь.

Александров ухмыльнулся.

Я кивнул.

— Понимаю, Сан Саныч. На помощь деда я и не рассчитывал.

— Вот и молодец, Красавчик, что не рассчитывал.

Александров положил нож на столешницу, прислонил его к блюдцу.

— Завтра вечером к вам явится Варя, — сказал он. — Я с ней сегодня договорюсь. Варя пожалуется отцу на мою командировку. Она это хорошо умеет. Пригласит тебя в гости. Повод она сама придумает. Ты на её предложение согласишься. Варя тебе поможет. Но твоя легенда всё та же, Красавчик. Ничего в ней не меняем.

Сан Саныч приподнял брови.

— Никаких рассказов о путешествии во времени и предсказаний будущего. Для Вари ты, Красавчик, по-прежнему единокровный брат. Не усложняй ситуацию. Поживёшь неделю у Варвары. Продолжишь там тренировки. Её дочка во вторник вместе с сокурсниками на картошку уедет. Вот ты во вторник в Варваре и приходи.

Сан Саныч сделал глоток из чашки и сказал:

— Ведь я верно понял, что с Катериной ты, Красавчик, встречаться не намеревался?

— Всё верно, Сан Саныч, — ответил я. — Не намеревался и не намерен. Я, конечно, с удовольствием познакомился бы с мамой. Пусть ей сейчас и всего восемнадцать лет. Я скучаю по родителям. Но… ну его нафиг. Как бы тут не напортачить. С такими вещами я шутить не буду. А то ещё не появлюсь на свет в семьдесят пятом.

Александров усмехнулся.

— Вот и правильно, Красавчик. В этом я с тобой согласен.

Сан Саныч отсалютовал мне бутербродом.

— Я завтра отчалю. Катька уедет послезавтра утром. На неделю займёшь её комнату. И Варя не заскучает в одиночестве. И у тебя, Красавчик, на всю неделю появится помощница. А там, глядишь, смена обстановки и на твои тренировки повлияет. Думаю, в таком виде мы Григорьевичу и преподнесём Варину просьбу. Если Варвара не сочинит чего-то получше.

Александров сунул руку в карман и сказал:

— Вот, держи, Красавчик. Теперь мы в расчете. Пока ты новые долги мне не придумал.

Сан Саныч положил на столешницу клочок бумаги. Я опустил взгляд на уже хорошо знакомый мне билет в Московский театр сатиры, на котором я собственноручно зафиксировал фамилию, имя, отчество и профессию Алёниного обидчика. Обнаружил, что рядом с моими записями появились новые буквы и цифры: там теперь красовался написанные Сан Санычем адрес и номер телефона.

Первого сентября я по обыкновению побежал к входу в метро. Погода была хорошая: небо выглядело безоблачным, а ночная прохлада пока не уступила место дневной жаре. Поначалу я не заметил на улице никаких перемен. Всё так же встречал зевающих прохожих, поглядывал на проезжавшие мимо меня автомобили. Пробежка завершилась всё там же: на спортплощадке около школы. Сегодня я не застал там своих ставших уже привычными компаньонов по тренировкам. Но я увидел их позже, когда приступил к выполнению финальных упражнений тренировочного комплекса. Мальчишки окликнули меня из-за забора.

При виде знакомых детских лиц я улыбнулся. Поздоровался с парнями. И лишь потом осознал, что «мир изменился». Потому что увидел в руках детворы портфели. Я проводил мальчишек взглядом. Тут же вспомнил (казалось бы, позабытую) строку из выученного в ещё детстве стихотворения: «…Он ведь с нашим знаменем цвета одного…» Потому что на шеях детей алели пионерские галстуки. Я заметил, что вдоль школьного забора неспешно шагали и другие школьники. Увидел октябряцкие значки на груди у детей помладше. Обнаружил, что девчонки щеголяли в белых гольфах, белых фартуках и с белыми бантами на голове.

Вернулся домой, но не улёгся по обыкновению досыпать. Вместо этого я уселся в кресло, вооружился платками. К тренировкам сразу не приступил. Сидел неподвижно; смотрел на окно, за которым покачивали ветвями деревья. Вспомнил, как в детстве вот так же шагал в школу с портфелем в руке; как отпаривал утюгом брюки от школьной формы и гладил пионерский галстук; как первого сентября с любопытством рассматривал повзрослевших за лето одноклассников и одноклассниц. С удивлением обнаружил, что сохранил о школе только приятные воспоминания — все прочие поблекли, казались теперь чужими и неправдоподобными.