Андрей Федин – Красавчик. Часть 1 (страница 34)
– Издали тебя заметила, – сказала Алёна. – Крикнула, но ты меня не услышал.
Лебедева говорила тихо. При звуках её голоса я невольно ощутил себя котом, которого гладили по шерсти. Не сдержал довольную улыбку (мои губы предательски изогнулись) – лишь превратил её в вежливую и приветливую.
– Прекрасно выглядишь, – произнёс я. – Отличный наряд. Шляпка – просто супер.
Алёна усмехнулась.
– Шляпа мамина, – ответила она. – А босоножки и сарафан не годятся для танцев. Вечернее платье и туфли я с собой в пансионат не прихватила. Ехала сюда не за плясками и ночными свиданиями.
– Это хорошо, что нет вечернего платья, – сказал я. – Мой фрак тоже остался дома. Выбор был между джинсами и шортами, между кроссовками и пластмассовыми тапками. Белая футболка оказалась безальтернативной.
Я развёл руками – на моём запястье блеснул ремешок часов.
Лебедева покачала головой.
– Во фраке ты на местных танцах смотрелся бы презабавно. Не затерялся бы в толпе.
– Я и в джинсах не затеряюсь. Особенно в компании с тобой.
На Алёнино лицо снова опустилась тень.
– Сергей, я… не пойду на танцы, – сказала Лебедева.
Она поправила на плече бретельку сарафана, заглянула мне в глаза.
– Думала, что вообще сегодня с тобой больше не встречусь, – сказала Алёна. – Потом решила, что это было бы… некрасиво.
Она повела плечом и снова поймала скользнувшую в сторону бретельку, сдвинула её ближе к шее. Взглянула мимо меня на светивший за деревьями на аллее фонарь: в ту сторону, откуда доносилось пение Магомаева: «…И я иду к тебе навстречу, и я несу тебе цветы…» Я почувствовал: в моей голове снова ожила боль. Я только теперь сообразил, что не ощущал болевые уколы с того момента, когда услышал Алёнин голос. Но боль вернулась, едва только я вспомнил о танцах. Я надавил указательным пальцем на височную кость. Представил, как громко звучала музыка сейчас там: около танцплощадки.
– Молодец, что пришла, – сказал я. – Танцы подождут. Иди за мной. Покажу тебе чудо.
Я взял Алёну за руку и увлёк следом за собой под арку. Качнул головой. Слово «чудо» напомнило мне об анекдоте про Штирлица: «…Штирлиц шёл по крыше, поскользнулся и упал. Только чудом зацепился за балкон. На следующий день чудо покраснело и распухло». Я спрятал от Лебедевой свою усмешку. Порадовался тому, что анекдоты про Штирлица в СССР семидесятого года пока не рассказывали – Алёна не заметила в моих словах пошлый оттенок. На пляже за забором голос Магомаева и звуки музыки стали заметно тише. Зато шум волн усилился. Вот только он, в отличие от музыки, не усилил головную боль.
– Сергей, куда мы идём? – спросила Алёна.
– Сейчас увидишь, – пообещал я.
– Подожди. Одну минуту.
Я замер, выпустил руку Лебедевой. Та прикоснулась к моему плечу. Алёна сняла босоножки и ступила на песок босыми ногами. Подхватила на лету соскользнувшую с её головы шляпку, тряхнула волосами. Выжидающе взглянула на меня. Я тоже сбросил кроссовки, сунул в карманы носки, подвернул джинсы. Песок уже не обжигал ступни, как днём. Но и не казался холодным. Я переложил кроссовки в правую руку. Левой рукой снова тронул Алёнины пальцы – те взяли мои пальцы в захват. Лебедева запрокинула голову. В её глазах отразился уже наполовину погрузившийся в море солнечный диск.
Я повёл Алёну к воде: всё дальше от деревянного забора. Мы шли по песку, усеянному ещё не скрытыми темнотой следами от человеческих ног (следы на песке сейчас, в полумраке, походили на крохотные лунные кратеры). Переступали через блестевшие на песке ракушки. С каждым нашим шагом всё громче становилось шипение морской пены, скопившейся у кромки воды. Музыка быстро стихла. Её полностью заглушил шум прибоя. Сердце в моей груди билось ровно, подсчитывало шаги. Головная боль исчезла – её будто бы потушило то тепло, которое исходило сейчас из Алёниных пальцев.
Мы остановились в паре шагов от морской пены. Стали плечо к плечу. Смотрели на будто бы охваченные закатным пожаром небо и море. Волны не добегали до наших ног, обессилено замирали на мокром песке. Ветер раскачивал зажатую у Лебедевой в руке шляпку, щекотал мне кожу Алёниными волосами. Он подталкивал нас в спины и словно нашёптывал о том, что вода ещё не остыла. Заботливо подхватывал брызги и уносил их в сторону солнца, словно берёг от влаги нашу одежду. Яркий фонарь солнца угасал на наших глазах. За ним подглядывала из-за облака луна. Темнело небо – его яркая часть быстро сужалась у горизонта.
Солнце вдруг выстрелило вверх лучами, точно надело корону. Я почувствовал, как Лебедева дёрнулась и чуть сжала мои пальцы. Повернул лицо – встретился взглядом с Алёниными глазами. Сердце в груди пропустило удар. Я уронил кроссовки на песок; притянул Алёну к себе, прижал её к своей груди. Лебедева дёрнулась в моих объятиях. Не вырвалась, а будто бы устроилась там поудобнее. Я наклонился к её лицу, поцеловал её в губы – те податливо приоткрылись. Ветер сменил направление, приподнял Алёнины светло-русые пряди волос и будто бы спрятал за ними наш поцелуй от посторонних взглядов.
Первый поцелуй я не затянул – отклонил голову, посмотрел на Алёнино лицо.
Лебедева улыбнулась.
– Это и есть обещанное чудо? – спросила она.
– Это только прелюдия, – ответил я. – Ты кофе любишь?
Я распахнул дверь. Почувствовал, что аромат туалетной воды «Hugo Boss» там всё ещё боролся с душком советского одеколона. Не выветрился и запах растворимого кофе «Нескафе Голд». Я скользнул взглядом по погружённой в полумрак комнате. Увидел, что Давтян и Александров пока не вернулись. Провёл Алёну через порог, закрыл за её спиной дверь: на ключ.
Бросил кроссовки на пол, повернулся к Лебедевой и заключил её в свои объятия. Секунду смотрел ей в глаза; чувствовал, как в едином ритме бились наши сердца. Поцеловал Алёну – отметил, что на её губах уже не осталось помады. Услышал, как ударились о паркет босоножки. Сбросил с Алёниных плеч бретельки сарафана. Стащил с себя футболку и метнул её на стул.
– Ты обещал кофе, – сказала Лебедева.
Её глаза блеснули.
– Будет кофе, – пообещал я. – Хороший, импортный. Контрабандный. Часа через два.
– Вот, попробуй, – сказал я.
Поставил две кружки с парящим тёмным напитком на тумбочку около своей кровати. Сам уселся рядом с кроватью на стул, откинулся на деревянную спинку. Посмотрел на кутавшуюся в простыню Алёну. Свет в комнате я не зажёг. Но тот горел в ванной (я оставил там дверь приоткрытой). Из окна лилось серебристое свечение: к нам в комнату заглядывала луна, рассматривала сложенный на столешнице Алёнин сарафан и мои джинсы.
Лебедева чуть вытянула шею, взглянула на кружку. Я увидел, как из-под простыни выскользнула загорелая Алёнина рука и развернула кружку с кофе ручкой к себе. Лебедева привстала, скрипнула кроватными пружинами. Прижала ладонью к груди соскользнувшую с её плеч простыню. Придвинулась к тумбе. Алёнино лицо и светло-русые волосы накрыли кружку, точно абажур. Лебедева замерла на пару секунд. Затем взглянула на меня.
– Пахнет вкусно, – заявила она.
– На вкус тоже ничего, – заверил я. – Попробуй.
Я показал пример: осторожно отхлебнул из своей кружки, обжёг кончик языка.
Лебедева попробовала кофе и сказала:
– Интересный вкус, приятный. Необычный. Такой кофе я раньше не пробовала.
Алёна взглянула на меня поверх кружки, задержала взгляд на моих трусах.
– Контрабандный кофе, дорогой парфюм, импортная одежда, – перечислила Алёна. – Ты словно иностранец, Серёжа. Неужто жизнь во Владивостоке так отличается о московской?
Я пожал плечами.
– Отвечу тебе, когда поживу в нынешней Москве.
– Ты уже бывал в Москве раньше? – спросила Лебедева.
– Был. Но тогда Москва была совсем иной, не похожей на нынешнюю.
– А я во Владивостоке не была. Никогда. Наверное, уже и не побываю.
Алёна опустила взгляд на пол, сделала глоток из кружки.
– Побываешь, – сказал я. – Какие твои годы. Порадуешь своим появлением дальневосточных поклонников.
Лебедева тряхнула волосами, снова посмотрела мне в лицо.
– Серёжа, а это правда, что ты узнал обо мне только здесь, в пансионате? Ты мне так сказал. Помнишь?
Я развёл руками: осторожно, не расплескал кофе.
– Так уж получилось. Теперь-то я «Три дня до лета» обязательно посмотрю. Да и другие твои фильмы тоже. Открою для себя Елену Лебедеву не только как красивую женщину, но и как талантливую актрису.
– Так уж и талантливую? – сказала Алёна. – Это ты меня так успокаиваешь? Или это просто лесть? Не уверена, что моя игра тебе понравится. В фильме «Доживём до понедельника» ты меня даже не заметил.
– Я этот фильм толком и не помню, – ответил я. – Знаю только, что в нём снимался Вячеслав Тихонов. Там про школу, кажется. Я не ошибся? А фамилии женщин-актрис я вообще не запоминаю.
Лебедева хитро сощурилась.
– Любовь Орлову ты запомнил.
Я хмыкнул.
– Об Орловой ещё недавно почти из каждого утюга кричали. Попробуй тут не запомнить. А спроси меня, в каких фильмах она снималась. Ни одного не вспомню. Я и лицо её не узнаю, если увижу. Честное слово.
Алёна покачала головой.
– Я тебе не верю, Серёжа, – сказала она. – Любовь Орлову по телевизору часто показывают. Её в нашей стране все знают. Не может такого быть, чтобы ты её не узнал. Или ты совсем телевизор не смотришь?
Я снова отхлебнул из кружки и ответил:
– Смотрю, но не всё подряд. Ты только не подумай, что я совсем далёк от кинематографа. Многих актёров-мужчин знаю: Тихонова, Ланового, Миронова, Папанова, Никулина, Вицина, Моргунова, Боярского…