Андрей Федин – Дворянин с понедельника. Часть 3 (страница 2)

— Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались — один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

— Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? — спросил я.

— Кладём.

— Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

— Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

— Не так, — сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

— Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

— Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов — человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня не было, зато строка с расходами прекрасно справлялась без него.

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца — поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

— Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

— А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

— Сомов на этот раз будет не секундантом.

— Николай Аркадьевич…

— Стреляться я буду с ним.

Глава 2

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой — кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

— Николай Аркадьевич, что произошло?

— Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел — песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

— И чем закончилось? — спросил я.

— Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

— Свидетели слышали первоначальную фразу?

— Все слышали! — ответил поручик. — В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.