Андрей Еслер – Наследник $$$ уровня 7 (страница 24)

Дэ Фуэго пришёл вовремя. Один, если не считать охранника, который сел за соседний столик и заказал воду. Молодой, подтянутый, в светлом костюме, на газетную фотографию похожий мало. Он сел напротив, заказал кофе, дождался, пока официант отойдет, и впервые посмотрел на Ринкона.

— Вы хотели что-то рассказать.

— Я знаю, кто на вас напал в море. — Ринкон говорил негромко, под гул террасы. — Кто нанял катер, кто заплатил. Имя стоит денег, сеньор дэ Фуэго, но, думаю, вам оно нужно.

Дэ Фуэго не ответил.

Он взял чашку, отпил, поставил её на блюдце и стал смотреть куда-то мимо, на бульвар, где по мостовой катились дорогие машины, похожие на кареты. Ринкон умел ждать, но здесь ожидание тянулось неприятно, потому что молчал не он. Дэ Фуэго сидел и думал, и явно не о цене.

Мальчишка постучал пальцем по краю блюдца.

— Вы из порта, — произнёс он наконец, не глядя. — Вы несколько раз звонили на фабрику. Вы ранены, рука у вас не сгибается. И вы просите денег за имя. Скорее всего, вам мало заплатили, верно? А это мог сделать очень узкий круг человек. Точнее, один. — Он поднял глаза. — Вы уже сказали мне всё.

Он встал, положил на стол купюру за кофе и пошёл к выходу. Охранник поднялся следом.

Ринкон несколько секунд сидел неподвижно, прежде чем опомниться.

— А деньги?

Дэ Фуэго остановился у соседнего столика и обернулся. Смотрел он брезгливо, как на прилипшее к подошве.

— Деньги? — Он нахмурился. — Я не дам вам ни сентаво. Бегите, Ринкон. Бегите, кыш-кыш.

Он махнул пальцами, как отгоняют голубя, и вышел на бульвар.

Ринкон остался за столиком с остывающим кофе, который за него оплатили.

Глава 8

Дорадо я набрал утром, по дороге на фабрику. Он снял трубку после второго гудка, и где-то рядом с ним женский голос диктовал цифры по округам.

— Сеньор дэ Фуэго. Надеюсь, на этот раз обойдемся без уголовных дел.

— Обойдемся. Совет утвердил фонд, устав подписан, счёт открыт. Пора выводить его на публику, и я помню, что обещал место на открытии.

Женский голос пропал, видимо, Андре прикрыл дверь.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше.

— Тогда завтра, в полдень.

Я отнял трубку от уха.

— Вы шутите, Андре?

— Не шучу, мне некогда. — В трубке зашуршали страницы блокнота. — Завтра у Себастьяна свободны два часа в середине дня, дальше у него расписан каждый час до конца кампании, и второго окна я вам не найду. Зал в университете стоит пустой, я узнавал ещё на той неделе. Прессу мои люди соберут за вечер, они за эту осень научились и не такому. От вас требуется речь минуты на четыре и цифры фонда, сегодня до шести. Себастьян, к слову, тоже придёт не с пустыми руками.

— Уже интересно.

— Ничего особенного. Поправка к программе поддержки высшей школы, он провёл её через парламент, как только понял, что фонд состоится. Государство добавит к вашим стипендиям свою часть. Сумма скромная, предупреждаю сразу, хвастаться там нечем.

— Хвастаться будет он. Ректор о завтрашнем дне ещё не знает.

— Узнает через десять минут, я позвоню ей сам. До завтра, сеньор дэ Фуэго.

Он отключился.

Хавьер свернул с набережной к промзоне, а я ещё с минуту вертел Вифон в руке. Совсем недавно штаб открещивался от университета обеими руками, и этот же осторожный человек перечислял мне, чем опасны студенты перед голосованием. Но восемь процентов в опросах переубеждают любого человека. Теперь он сам назначал день и час.

Хода с парламентом я ждал с того дня, как задумал привязать фонд к дэ Гарро. Частные деньги делают из меня мецената, и на этом их польза для политики заканчивается. Государственные, даже мелкие, делают из сенатора человека, при котором чужая затея превращается в программу страны. По деньгам там выходит на карманные расходы, зато по заголовкам ситуация совсем другая, и Себастьян знал об этом.

Речь и лист с цифрами ушли в штаб к пяти, а в девятом часу вечера курьер оттуда привёз на фабрику конверт. Внутри лежало расписание: кто во сколько приезжает, кто за кем выходит к микрофону, где стоит ректор и с какой стороны от неё встаю я. Отдельным листом шёл список приглашённых изданий, длинный, в два столбца. Читать его я тогда не стал.

Наутро в университет мы поехали на его машине. Хавьер держался сзади на нашем седане.

Текст он прочитал с карандашом, и вычеркнул один абзац.

— Про корпорации, которые разбирают выпускников ещё до диплома, уберите. Это правда, и Себастьян озвучит это, только мягче. От вас она прозвучит как жалоба конкурента.

— Убирайте.

— И не называйте сумму фонда. Лучше стипендию. Полтора миллиона студент не представит, а две тысячи в месяц представит.

Спорить с ним было не о чем, я сам учил этому маркетологов в прошлой жизни и сам же об этом забыл. Остаток пути Андре молчал и смотрел в окно. Дождь лил еще с ночи.

Вестибюль готовили к приёму гостей. Двое техников тянули кабель вдоль стены и приклеивали его к полу широкой лентой, у гардероба расставляли стойки для мокрых зонтов, а девушка из штаба с папкой аккредитаций уже заняла стол у лестницы. Дорадо кивнул ей на ходу и повёл меня наверх.

Жасмин ждала в кабинете ректора. Она поднялась нам навстречу, зацепила бедром угол стола и поморщилась. Роговая оправа сидела криво, браслеты на запястье звякали при каждом движении, потому что руки у неё не находили себе места.

— Вы рано, — выговорила она вместо приветствия.

— Я проверю зал, — тут же сообщил Дорадо, оценив обстановку, и вышел. Чужие нервы перед выходом к прессе он явно видел не впервые и знал, когда лучше оказаться в другом помещении.

Жасмин заговорила, едва закрылась дверь.

— Я провела всё за четыре дня. Устав, договор с университетом, положение о стипендиях, письмо в министерство. Обычно на такое уходит квартал, и это если никто не мешает. Ни одного возражения, сеньор дэ Фуэго. Вы понимаете, почему?

— После двух арестов с ректоратом не хотят ссориться.

— Нет. Все знают, кто меня сюда посадил. — Она сняла очки, протёрла их краем жакета и надела обратно, так же криво. — Я в этом кресле без году неделя и уже за него расплачиваюсь. Вы попросили, я провела. Вчера мне позвонил сеньор Дорадо и сообщил, что открытие сегодня в полдень. Я передвинула учёный совет. Мне рассказывали, с чего начинал Кальдерон. С просьбы хорошего человека. Потом пришёл ещё один хороший человек, а через несколько лет в кабинете стоял сейф с наличными.

В одном она не ошибалась, и врать ей я не собирался. Кресло досталось ей не за научные заслуги. За любое место платят, весь вопрос в том, чем именно. Соображает она быстро, иначе я бы её туда и не двигал.

— Сядьте, Жасмин.

Она села, и браслеты наконец замолчали.

— Вы свалили в одну кучу скорость и воровство. Кальдерон проводил бумаги, и стипендии при нём доходили до студентов наполовину. Вы провели быстро, и после первой же сессии двадцать пять человек с вашего направления получат деньги, которых раньше у них не было. Весь фонд умещается на одном листе. Счета идут мне на подпись, отчёт публикуется, попечители к закупкам не прикасаются. Найдите мне в этой конструкции того, кто что-то теряет.

Она не ответила, только вертела на запястье самый широкий браслет.

— Дела бывают плохие и бывают хорошие, — продолжил я. — Связями пользуются и там, и там, иначе в этой стране ничего не двигается, да и в любой другой тоже. Разница в том, что остаётся в конце. После Кальдерона остался только бардак. После вас останется лаборатория на сорок машин и студенты, которым не надо по ночам разгружать вагоны. Мы не делаем ничего плохого. А если начнём, я заранее разрешаю вам в тот день хлопнуть дверью.

— А дата? Сенатор?

— Сенатор получит фотографию и несколько заголовков. Студенты получат стипендии. Если вас смущает, что хорошее дело ещё кому-то выгодно, привыкайте. Бескорыстных людей сегодня в этом здании не будет, и я в том числе. Мне нужны ваши выпускники, и я этого ни от кого не скрываю.

Жасмин помолчала, потом у неё дрогнул уголок рта.

— Умеете вы успокоить, сеньор Виктор.

Она фыркнула, уже нормально, и потянулась к зеркальцу на столе поправить оправу.

Человек, который с первых дней спрашивает себя, не превращается ли он в Кальдерона, в ближайшие годы им не станет. Беспокоиться стоило бы, если бы ец вообще не приходила подобная мысль.

В дверь постучали, и Дорадо заглянул в кабинет.

— Десять минут. Сеньора ректор, вы выходите первой.

В актовом зале сидели даже на ступеньках.

Студенты заняли проходы, преподаватели держались ближе к сцене, а вдоль стен выстроились треноги с камерами. От привезённых штабом осветительных приборов тянуло горячим металлом, и под пиджаком я взмок раньше, чем дошёл до своего места. Над сценой висело полотнище с названием фонда и строчкой помельче: «Вклад в цифровое развитие Валентии». Формулировку придумал кто-то из людей Дорадо.

Жасмин вышла к микрофону первой. Голос у неё на первых фразах подрагивал, и микрофон, как назло, дважды взвизгнул, но к середине она выровнялась. Про направление, которое в университете до сих пор считают молодым, про студентов, уходящих со второго курса, потому что на шестьсот песо в Фаворе не прожить, и про то, что сегодня это начнёт меняться. Хлопали все, свои её любили, и это чувствовалось.

Мои четыре минуты прошли быстро. Двадцать человек с цифрового направления будут получать по две тысячи в месяц, ещё пятеро лучших по пять. Лаборатория и конкурс, условия которого деканат вывесит на этой неделе. На слове «две тысячи» по рядам прошёл гул, и я мысленно поставил Андре ещё один плюс.