Андрей Ерпылев – Запределье. Осколок империи (страница 39)
И тогда рука Ксенофонта сама собой нашарила топор…
— Зачем вы убили сына, Андрианов?
Обер-полицмейстер Новой России Губанов каменной глыбой нависал над скорчившимся перед ним на табурете дряхлым стариком, размазывающим дрожащими руками по лицу слезы. На щеках и седой бороде оставались красные разводы, кровью была заляпана и рубаха мужика.
Только с огромным трудом Владимир Леонидович узнал одного из жителей Ново-Корявой, семья которого пострадала от недавнего детского мора едва ли не больше всех.
— Постойте, Федор Викторович, — отстранил он полицейского. — Дайте ему успокоиться.
— Успокоиться? — повернул к генерал-губернатору перекошенное лицо обер-полицмейстер. — Да он по пьянке родного сына топором порешил! Его, мерзавца, петля успокоит!
— Это решит суд, — построжел голос Еланцева. — А никак не вы, Сергей Викторович. Отойдите в сторону и дайте мне поговорить с… задержанным.
Губанов с трудом взял себя в руки, отошел к столу, схватил графин и принялся глотать воду прямо из горлышка.
— Бедняга, — шепнул за спиной Еланцева Модест Георгиевич. — Вдовец, дети пропали без вести в Гражданскую… Его можно понять.
— Все можно понять, — отрезал Владимир Леонидович. — Но это не дает никому права нарушать закон… Скажи-ка мне, голубчик, — обратился он к рыдающему убийце. — Почему ты это сделал?
— Что сделал? — вперил в него дикие глаза мужик.
— Зачем сына убил?
— Не сын это мой! — взвизгнул убийца, и мокрое от слез лицо исказилось яростью. — Это черт был! Черт в моего сыночка проник! Я черта убивал!..
На губах у него выступила пена, глаза выкатились из орбит. Казалось, что еще миг — и он забьется на полу в приступе падучей.
— Он с ума сошел, — покачал головой Еланцев, отодвигаясь от вопящего мужика. — Смерть сына…
— Да, — поддержал его Привалов. — Тяжкое переживание, усугубленное алкоголическими излишествами… Его нужно срочно лечить, Владимир Леонидович.
— Вздернуть его, как собаку, нужно, — скрипнул зубами полицмейстер. — На первом суку, чтоб другим было неповадно!
— Посадите его в одиночную камеру, — распорядился генерал-губернатор, не глядя в сторону Губанова. — И пришлите врача. И позаботьтесь, чтобы он ничего с собой не сделал. Нужно тщательно расследовать это дело.
— Исповедаться ему надо, — вздохнул отец Иннокентий, присутствовавший при этой сцене и доселе только беззвучно шевеливший губами, должно быть читая молитвы. — Горе затмило ему разум, Владимир Леонидович…
— И это тоже, святой отец. В свое время.
Дверь распахнулась, и на пороге вырос ротмистр Манской. Но в каком виде! Мундир распахнут на груди, фуражка отсутствует, щека украшена свежей царапиной.
— Вот вы где, господа!
— Что с вами, ротмистр?
— Не обращайте внимания на мой внешний вид, — офицер смущенно запахнул мундир, безуспешно пытаясь застегнуть его на вырванные с корнем пуговицы. — Бунт, господа! — торжественно объявил он.
— Этого еще не хватало! — ахнул Привалов, хватаясь за сердце.
— Грехи наши тяжкие, — вздохнул отец Иннокентий…
5
— Я ни в чем не обвиняю вас, Сергей Львович, — генерал-губернатор расхаживал по комнате из угла в угол, заложив руки за спину. — Наоборот, одобряю ваши действия. Конечно можно, наверное, было бы поступить более мягким образом…
— У меня не было времени, — отрывисто бросил ротмистр Манской сквозь зубы — медик обрабатывал ему глубокий порез на щеке, и терпеть резкую боль удавалось, лишь собрав всю волю в кулак. — На выбор средств.
— Конечно-конечно, я понимаю…
Ротмистр действительно был прав. Только узнав о произошедшей трагедии, он, подняв гарнизон столицы в ружье, нагрянул в Ново-Корявую, закипавшую медленно, но грозно, чтобы буквально вырвать из рук родителей «блаженных» детей. И это ему удалось, несмотря на сопротивление крестьян, больше пока напуганных случившимся, чем готовых следовать примеру Ксенофонта Андрианова, арестованного часом раньше. Увы, сообразив, что этого и не получится, мужики схватились за топоры и вилы…
— Вы молодец, ротмистр. Своими самоотверженными действиями вы сегодня спасли не один десяток жизней.
— Ну, это вряд ли, — улыбнулся Манской, отмахнувшись от зашикавшего на него эскулапа: от улыбки края схватившейся было раны разошлись, и по щеке снова побежала кровь. — Кстати, как там парнишка? — кивнул он в сторону закрытой двери в соседнюю комнату.
— Я, право, не знаю… — Владимир Леонидович, волнуясь, вынул и снова спрятал портсигар. — Там с ним профессора…
— Давайте взглянем. Я до сих пор в себя прийти не могу.
— Я тоже, — Еланцев заложил дрожащие руки за спину и улыбнулся бледной улыбкой. — Я, знаете ли, материалист до мозга костей, но подобные штуки могут выбить из колеи любого…
Мужчины приотворили дверь и заглянули в комнату, посреди которой безучастно сидел на табурете голый худенький парнишка лет семи с обритой наголо головой. На полу валялось окровавленное тряпье, стоял таз с мутно-розовой водой, валялись комки запятнанной красным ваты…
— Поразительный случай! — обернулся к вошедшим восторженный Привалов. — Никогда бы не поверил, если бы не увидел все своими глазами!
— Мгновенная регенерация! — вторил коллеге доктор Серебренников, сверкая пенсне. — Нечто подобное отмечено у некоторых видов иглокожих, но далеко не мгновенное!
— Он сильно ранен? — перебил расходившихся ученых Еланцев, с тревогой глядя на маленького пациента. — Что вы! Он, можно сказать, мертв! По всем статьям должен быть мертв! Но жив, как видите! Жив и абсолютно здоров!
— Вы уверены, что это сын Ксенофонта Андрианова? — генерал-губернатор попытался поймать взгляд широко открытых светлых глаз мальчика, но ему это не удалось. — Тут не может быть ошибки?
— Ни в коей мере! Отец нанес ему более десятка ударов топором! Вот здесь, здесь, здесь… — палец Модеста Георгиевича легко касался пятнающих голову и тело малыша полосок нежно-розовой, отличающейся по цвету от остального тела, кожи. — Рука была, судя по всему, отсечена полностью, но то ли приросла обратно, то ли отросла заново…
— Постойте! Разве такое возможно?
— Невозможно, но это факт! Я же говорю: у морских звезд…
— Но это же человек, а не морская звезда!
— А вы в этом уверены? — скривил губы Манской.
— В чем?
— Что эти дети — люди?
— Что вы имеете в виду?
— Запределье изменило этих детей, Владимир Леонидович. И я даже не знаю, не прав ли был бедняга, пытаясь убить отродье Нового Мира…
— Он рубил его, убивал сына раз за разом, — тихо сказал доктор. — А тот снова и снова воскресал… Неудивительно, что этот Андрианов двинулся рассудком.
— У нас еще будут проблемы с этими детьми, — добавил Привалов.
В дверь забарабанили.
— Мужики! — крикнул, просовывая внутрь голову, чубатый казак. — Мужики с вилами прут! Несметное множество!
— Похоже, что вы правы, Модест Георгиевич, — подобрался Еланцев. — Проблемы только начинаются. Пойдемте, Сергей Львович…
Игорек Рассохин ворвался в комнату Пети Спаковского, как ракета:
— Какого черта ты тут разлегся?
— А что такое, — приподнялся на локте руководитель тайной организации: обед сегодня был весьма сытным, и после него потянуло в сон.
— Там мужики бунтуют в Ново-Корявой! Мы же столько мечтали о таком поводе!
— Чего ты кричишь? — смутился Петя. — Родители услышат…
Да, на своих тайных собраниях подпольщики давно мечтали о поводе для организации беспорядков: забастовке рабочих электростанции, например, или волнениях на прииске. Крестьян горожане почему-то не считали мало-мальски деятельной силой — копаются себе в земле и пусть копаются. Крестьянский бунт в их планы не входил.
«Почему же так вдруг? — заколотилось сердце „пламенного борца“, никак не ожидавшего, что пора решительных действий наступит так скоро. — Мы еще совсем не готовы. Ни оружия нет, ни агитаторов…»
— А из-за чего бунт? — как можно мужественнее спросил он, свесив ноги с кровати.
— Я не знаю подробностей, — пожал плечами соратник. — Кажется, кто-то из мужиков не выдержал и убил своего ребенка. Ну, ты знаешь, из этих… Которые стали после эпидемии не совсем нормальными…
— И только?