Андрей Ерпылев – Запределье. Осколок империи (страница 41)
Владимир Леонидович не слышал, о чем говорил с паствой служитель Господа, но по тому, как внимала она ему, понимал, что священник нашел нужные слова, способные вразумить самых отпетых, остудить самые горячие головы, сковать языки самых развязных.
«Кажется, обошлось, — перевел он дух, по привычке нашаривая в кармане портсигар. — Слава богу, обошлось…»
Ему до смерти хотелось плюнуть через левое плечо, как бывало когдато, но он совестился сделать это простое естественное движение на глазах стольких людей. Равно как и перекреститься на сияющий золотом купол собора Святого Николая.
И нечистый воспользовался его заминкой…
Звук выстрела показался нестрашным — будто сучок треснул или сорванец бабахнул пугачом-поджигом. Но в мертвой тишине, обрушившейся на площадь после него, отец Иннокентий вдруг опустился перед толпой на колени, словно каясь перед ней в несовершенном грехе, а потом мягкой грудой завалился набок. Клобук слетел у него с головы, и седеющие волосы рассыпались в пыли, сложившись в некое подобие нимба…
Все это заняло лишь миг, а уже в следующее мгновение толпа угрожающе качнулась вперед, поглотив лежащее тело, и ворча двинулась вперед, прямо на сверкающую на солнце цепочку штыков. Несколько солдат бросили наземь оружие и попытались бежать — перед ними были их отцы, деды и братья, винтовки заколебались в руках остальных, офицер, командующий батальоном, замешкался, и ротмистр Манской оттолкнул его в сторону.
— Це-е-е-лься! — зычно прогремел над площадью его голос, и солдаты, устыдившись, кое-как взяли прицел, стараясь целиться над головами приближающихся людей. — Пли!
Грянул нестройный залп, только вспугнувший голубей с крыш. Залязгали, выбрасывая гильзы затворы винтовок, фельдфебели тычками запихивали нерешительных в задние ряды, выволакивая на их место других солдат. Одного солдатика на левом фланге вырвало прямо на землю.
— Целься! — Манской отобрал у бледного поручика шашку и вознес ее над головой. — Ниже прицел!.. Пли!..
Более слаженный, чем первый, залп слился с выстрелами со стороны толпы. Зажужжали над головами пули, завизжали женщины, один солдат из первой шеренги кулем повалился наземь, еще один выронил винтовку, зажимая брызжущее кровью плечо, неведомый шутник сбил у генерал-губернатора фуражку с головы, прямо как в старые добрые времена кадетства…
И тогда с верхнего этажа «Кремля» ударил пулемет. Свинцовый град весело запрыгал по площади, разбрызгивая под ногами бегущих фонтанчики пыли…
— Прекратите бойню, ротмистр! — Владимир Леонидович взял из рук поручика протянутую фуражку с простреленной тульей, но не стал надевать ее, с болью глядя на опустевшую площадь с полутора десятками неподвижных и еще корчащихся тел.
А на верхнем этаже «Кремля» пожилой пулеметчик с погонами вахмистра на плечах, не обращая внимания за замершего рядом молодого казачка, до боли сжавшего в кулаках ленту, крестился, глядя поверх стального щитка на дело своих рук, и мутные слезы катились по изборожденному морщинами лицу, пропадая без следа в пышных седых усах. И думал он о том, что снова, повинуясь присяге, стал Каином, пролил русскую кровь…
6
Молоденький часовой у двери в «Кремль» пытался остановить Алексея, но на него зашикали, и он смущенно отступил, оправдываясь:
— Прощения просим, ваше благородие… Не признал…
Молодой человек взбежал по лестнице, разминувшись со спускающимся ему навстречу сгорбленным стариком, и только на самом верху обернулся.
— Николай Петрович?.. — неуверенно спросил он.
Старик вздрогнул, помедлив, повернул трясущуюся голову, и Еланцевмладший поразился, как горе может в короткий срок преобразить человека. Потеряв младшего сына, инженер Спаковский еще держался, но теперь горе сразило его наповал.
— А-а… Алешенька, — пробормотал он, робко улыбаясь. — Алексей Владимирович… А Петенька, вот, мой…
Вцепившись дрожащей рукой в перила, инженер начал осторожно подгибать ноги, словно собираясь встать на колени прямо здесь, на лестнице.
— Что с вами, Николай Петрович? — испугался Алеша, сбегая вниз и стараясь удержать Спаковского. — Сердце, да?
— Алёшенька, — рыдая, мужчина обнял молодого человека. — Алексей Владимирович… Господин Еланцев…
— Что вы, что вы…
— Спасите моего сына, господин Еланцев, — прорыдал Спаковский. — Христом-Богом вас молю, Алексей Владимирович, — спасите Петеньку! Вы ведь были так дружны с ним! Замолвите словечко перед папенькой, господин Еланцев! Вы же тоже отец!..
— Николай Петрович… — лепетал Алеша, пытаясь оторвать от своей одежды цепкие стариковские пальцы. — Николай Петрович…
С огромным трудом он вырвался и, втянув голову в плечи, бегом поднялся наверх. Вслед ему неслись тяжкие, как камни, слова:
— Господь вас накажет, Алексей Владимирович! Вас, вашего батюшку и детей ваших. На все ваше потомство до седьмого колена ляжет кровь моего Петеньки…
Он ворвался в кабинет отца без стука.
— А-а, Алеша, — оторвался тот от бумаг. — Извини, сейчас мне некогда. Зайди, пожалуйста, после обеда…
— Папа! — сын оперся на отцовский стол, смахнул в сторону стопку документов.
— Что ты себе позволяешь?.. — начал Еланцев-старший, но наткнулся на яростный взгляд сына и осекся.
— Папа, — выпалил Алексей. — Это правда?
— Что ты имеешь в виду?
— То, что Петр Спаковский и его товарищи…
— Будут повешены за государственную измену, — закончил отец за сына, спокойно глядя ему в глаза. — Они преступники, Алеша, и должны понести наказание. По их вине погибли люди.
— Люди были расстреляны по твоему приказу!
— Да. Приказ стрелять отдал я. Но неужели ты хотел, чтобы здесь, на земле Новой России, повторилось то, что мы пережили в той, оставленной нами стране?
— Ничего этого не было бы, — потерял напор молодой человек. — Эти люди…
— Эти люди, конечно же, шли сюда с оружием в руках, чтобы засвидетельствовать нам свое почтение, — сарказм Еланцева-старшего прожигал до костей, как кислота. — Вот, посмотри, — он швырнул сыну простреленную фуражку. — На два пальца ниже и мы бы с тобой разговаривали уже не здесь.
— Но…
— Убито четверо солдат, девятеро ранены, — безжалостно продолжал Владимир Леонидович. — Двое из них вряд ли выкарабкаются, несмотря на все усилия медиков. Но это все пустяки по сравнению с тем, что мы потеряли отца Иннокентия.
— Мне очень жаль…
— И я имею свидетельства того, что стрелял в безоружного человека, священника, один из этих… — полковник брезгливо, ногтем оттолкнул список. — Заговорщиков… Возможно, даже твой дружок, за которого ты пришел хлопотать. Имей в виду, я отказал его отцу, откажу и тебе.
— Но должен же состояться суд… присяжные…
— Увы, ничем не могу тебя порадовать: дела о государственной измене рассматриваются военно-полевым судом. В ускоренном порядке. Без присяжных.
— Как скоро? — упавшим голосом спросил Алеша.
— В течение ближайших дней. Власть должна показать свою правоту и силу. И готовность к жестким решениям.
— Судить будут только Спаковского и его товарищей?
— Да, только их.
— А как же остальные бунтовщики? Как же крестьяне?
— Ты хочешь, чтобы я, по примеру большевиков, устроил децимацию?[20] — прищурился отец. — Нет. Хватит с них и двенадцати убитых. Комуто ведь и землю пахать надо… И так среди крестьян бродят мысли о том, чтобы бросить деревни и переселиться в глубь Запределья. Хотят основать свободное крестьянское государство. Без всякой власти.
— Тебе это кажется справедливым?
— Крестьянин, как дитя, — пожал плечами генерал-губернатор. — В бунте нет его вины. Вся вина лежит на зачинщиках.
— В том числе и на тебе, папа. Зачем у крестьян отобрали детей? Это и послужило поводом к бунту.
— Не отобрали, а спасли, — последовал ответ. — Если бы не расторопность Сергея Львовича, темные, необразованные люди, испуганные чудесами, устроили бы над ними самосуд. Не все же из них такие, как этот мальчик…
Владимир Львович замолчал, передернувшись от одного воспоминания об испещренном шрамами тельце малыша. Всех «блаженных», от греха подальше, свезли на дальний прииск и приставили охрану. Привалов, вызвавшийся присматривать за ними, рассказывал, что расставание с семьями и переезд те восприняли с полным безразличием, опять разбившись на группки и занявшись своими, малопонятными делами. «Ненормальные» дети остались лишь в семьях горожан, ни в какую не соглашавшихся с ними расстаться.
Видя состояние отца, Еланцев-младший предпринял еще одну попытку:
— Зачем же мы будем истреблять друг друга? Погибли люди, крестьяне хотят бежать от нас… Почему просто не отправить заговорщиков в изгнание. Поверь мне — это будет достаточно жесткое решение! Небольшая группа людей в огромном, диком и враждебном мире…
— Ты знаешь, сынок, что нам готовил твой приятель сотоварищи?
Владимир Леонидович порылся в столе и выложил перед Алешей пухлую пачку разнокалиберных бумаг. На самом верху лежала газета с портретом некого усатого брюнета на половину полосы.
— Их организация называлась «Единством». И планировали они, знаешь что?
Алексей не отвечал и не глядел ему в глаза.
— Ни больше ни меньше, как воссоединение Новой России с большевистской. Этакая новая Переславская рада. Хотели поднести красным на блюдечке весь новый мир со всеми его богатствами. Как ты думаешь, какая роль была бы отведена мне, тебе, Вике, твоим детям?