Андрей Ермоленко – Марулл. Purgatorium (страница 7)

– Свобода воли? – спросил сенатор.

– Совершенно верно, свобода воли каждого из нас, – торжественно провозгласил Лион, поглядывая на д`Эглиза, целившегося вторым дротиком. Иначе говоря наше всемогущество абсолютно и безгранично до тех пор, пока не вступает в конфликт с волей другого человека. Вы не можете предпринять по отношению к нему ничего, чего он не хотел бы. – Иначе говоря, если Вы хотите кого-то обмануть, а тот этого не желает, то у Вас это не выйдет.

– Интересно, – протянул сенатор, – а если я захочу, скажем, стукнуть кого-нибудь по голове?

– То у вас это получится исключительно, если этот самый другой не будет возражать. А если он захочет, то может навсегда оградить себя от общения с Вами. И Вы не сможете абсолютно ничего с этим сделать, – развёл руками Лион. – Впрочем и Вы сами имеете всю власть не позволить никому сделать против Вашей воли что-либо по отношению к Вам!

Вот Вы, например, хотите, чтобы д`Эглиз играл с Вами честно?

– Конечно, – сказал сенатор, – и я его обыграю абсолютно честно! Иначе какой интерес?

– Ну это ещё бабушка надвое сказала, – сказал д`Эглиз и всадил дротик в тройную двадцатку? Видали, сенатор? Это Вам не мелочь по карманам тырить?

– Что? – удивился Марулл

– Не обращайте внимания, – засмеялся д`Эглиз, – это такая присказка из одного старого азиатского фильма.

– Ну так вот, – продолжил Лион, – при всём своём всемогуществе д`Эглиз не может пожелать обмануть Вас. Вернее, пожелать-то он может, но так как это влияние напрямую на вас, то Вы можете его заблокировать. И сразу узнаете, если граф обманывает и использует читинг.

– Хм… Нда… Немного радости в таком всемогуществе, – протянул сенатор, призадумавшись.

– Ага, вы, кажется, начинаете понимать, как нас развели, дружище, – весело проговорил д`Эглиз, целясь третьим дротиком, – ценность всемогущества существенно падает с ростом количества обладающих им дураков вокруг вас, не так ли? Если все вокруг всемогущи – получается, никто не всемогущ, а, сенатор?

Мысль сенатору совершенно не понравилась, и он помрачнел…

– Какое-то фальшивое всемогущество, – сказал он через пару секунд, тряхнув головой, – неполноценное!

– Ну, как сказать, – улыбнулся Лион, подходя к мишени и вытаскивая дротики, – полагаю, оно точно такое же, какое и у самого Бога.

Эта мысль показалась сенатору очень важной, кроме того он вспомнил, что как раз и собирался спросить у Лиона насчёт Бога.

– Поясните, Лион, – попросил он, подходя к другу поближе.

– Извольте, – философ встал на линию перед мишенью, долго смотрел на неё, а потом внезапно выпустил все три дротика один за другим, почти без паузы. Двадцать, двадцать, шестьдесят!

– Ого! – сказал сенатор, невольно приподняв брови.

– Так вот, – продолжил Лион, подходя к мишени и вновь вытаскивая дротики, чтобы передать их сенатору, – абсолютно всемогущий Бог оградил своё всемогущество волей человека на земле. И не может заставить человека сделать ничего, что человек ему не позволяет. Это же основа христианской веры, Марулл, вы что, не читали Священное Писание?

– Ну как…– смутился сенатор, – что-то читал, конечно… Евангелие… Псалтирь.

– Ну так там эта мысль вполне чётко прослеживается, друг мой. Если представить себе, что вся ерунда творится на Земле по воле Творца, и Он в состоянии моментально всё исправить, но не делает этого, – большой вопрос, захочется ли верить в такого странного Бога, столь жестокого к своим творениям…

– Так и почему же происходит эта самая “ерунда”? – спросил сенатор, беря дротики из руки Лиона.

– Видите ли, друг мой… – начал Лион, но его прервал весёлый голос д`Эглиза, подошедшего к философу сзади и приобнявшего за плечи  – Сенатор, прежде чем наш дорогой Лион закатит вам лекцию на полчаса, из которой Вы всё равно ничего не поймёте – слушайте историю:

– Приходят люди к Богу и говорят: Господи, отчего всё так ужасно? Отчего в мире войны, убийства, насилие?

Бог удивлённо говорит: А вам что, это всё не нравится?

– Ну конечно нет, Господи!

– Ну так не делайте этого!

И д`Эглиз громко расхохотался. Лион тоже улыбнулся, однако сквозь эту улыбку сенатор вновь уловил грусть: Что ж, сенатор, приходится признать, что эта притча частично передаёт суть…

Великий Бог творит небо, землю, всё на земле, а затем – человека, по образу и подобию своему. Человека, способного вместить невместимое, объять необъятное… По образу и подобию… – повторил Лион задумчиво. И дальше – Бог даёт человеку свободу – выбрать жизнь с Богом, в послушании и благословении, либо – жить, самостоятельно решая, что хорошо, а что – плохо.

– Это вы откуда знаете, Лион? – спросил сенатор. Диалог настолько захватил его, что он забыл о зажатых в кулаке дротиках и взволнованно продолжил: это Вы узнали тут?

– Ну что Вы, друг мой, – протянул Лион, – это всё написано в первой же главе Библии, – Бог посадил в райском саду дерево познания добра и зла, но запретил человеку есть с этого дерева.

– Ага, запретил, значит? – воскликнул Д´Эглиз, отошедший к небольшой розовой клумбе в середине сада и с неудовольствием оглядывая идеально симметричный розовый куст – то бишь, всемогуществом-то, выходит, воспользовался по полной? И указал человеку на его место!

– Запретил, но дерево-то посадил, – веско сказал Лион. Дерево оставил в зоне досягаемости и никак и ничем не оградил. То есть, у человека был свободный выбор – есть с этого дерева или нет. В этом и есть глубочайший смысл, – Бог знал, как для человека будет лучше. Он не скрывал этого от человека, предостерёг его… Но выбор пойти другой дорогой ему был дан с самого начала. Выбор честный, без подвоха. Когда человек этот выбор сделал, Бог не стал пользоваться всемогуществом, чтобы вернуть его. Он бесконечно уважает наш выбор, сенатор.

– Хм… я готов с вами согласиться, что данное нам всемогущество примерно такое же, – задумчиво сказал сенатор.

– Да, Марулл, Вы можете делать абсолютно всё, что Вам вздумается, однако не можете принудить другого даже в малости.

– Но ведь Бог-то может? – возразил сенатор. Он же может создать обстоятельства, которые иначе как принуждением не назовешь?

– Ой ли? – прищурился Лион, – видите ли…

– Это всё очень хорошо, господа, раздался из глубины сада голос д`Эглиза – вас дико интересно слушать и всё такое, но позвольте напомнить, что мы играем. Или вы сдаётесь, команда зануд?

Сенатор вздохнул и подошёл к линии для броска.

ГЛАВА 3. О РОСИНАНТЕ И БУЦЕФАЛЕ

Марулл стоял перед зеркалом в ванной комнате и чистил зубы, периодически поглядывая на большие часы, стоящие на полке. Ровно через две с половиной минуты он закончил, прополоскал рот и вытер его белым вафельным полотенцем.

Сенатор упрямо продолжал поддерживать иллюзию прежней жизни хотя бы даже и исключительно распорядком дня. Он продолжал считать часы, заставлял себя спать, просыпался в определённое время по будильнику, брился и чистил зубы, прежде чем выпить кофе и войти в новый день. Говоря откровенно, он периодически нарушал собственные правила, заставляя время то идти быстрее, то напротив, замедляя его бег.

Вчерашний вечер, к примеру, сенатор существенно удлинил, так как искренне наслаждался общением с Лионом и новообретённым другом, графом д`Эглизом.

Никаких срочных дел у Марулла теперь, само собой, не было, его не подгоняли никакие обязанности, срочные дела, физиологические потребности, так отчего не сделать вечер немного продолжительнее?

Сенатор хмыкнул, чувствуя, что находится на грани проигрыша десяти долларов.

Именно на эту сумму д`Эглиз вчера заключил с ним пари, о том, что не пройдёт и месяца, как сенатор оставит “эту фигню” и будет жить без всякого времени “как все нормальные люди”.

– Ну уж нет, д`Эглиз, – упрямо сказал сенатор и погрозил пальцем своему отражению в зеркале, – порядок должен быть! Иначе мы тут совсем погрязнем в хаосе.

Сенатор щёлкнул выключателем, гася свет в ванной и прошёл в кухню, чтобы сварить себе кофе и обдумать планы на сегодня. Первые дни своего пребывания здесь, он подумывал о том, чтобы завести прислугу, какую-нибудь леди средних лет, которая бы вставала за час до него, варила кофе и готовила ему завтрак, но что-то удерживало его от того, чтобы сотворить живого человека. Теперь же сенатора коробило от самой мысли – создать служанку для разыгрывания спектакля, когда он может сотворить и кофе и завтрак мановением руки. Да даже и вовсе без мановения. Вовсе отказываться от условностей сенатор, однако, был не намерен, а вернее – пока не готов. Он прополоскал джезву, которую не помыл вчера, наполнил её водой из крана, насыпал кофе из пакета и поставил на огонь. Взгляд его упал на холодильник, где магнитиком с изображением Тауэра – точно таком как в его лондонском доме – были прикреплены две картонные полоски.

Сенатор хлопнул себя по лбу! Как же он мог забыть о подарке д`Эглиза! Вопрос с планами на сегодня моментально прояснился. Он должен заехать за д`Эглизом и они вместе поедут на футбол!

Что за футбол может быть в месте, где Марулл находился, сенатор представления не имел, однако он намедни обещал д`Эглизу не пользоваться возможностью всезнания и не лишать его удовольствия самому всё ему рассказать по дороге на стадион.

Будучи с детства поклонником “Арсенала”, сенатор в молодости совершил страшный грех, перейдя в стан болельщиков “Челси”, исключительно из-за того, что не пристало британскому сенатору болеть за грубых и шумных “Канониров”. Это предательство мучило сенатора всю жизнь и, попади он сейчас назад, в Лондон, со своими новыми знаниями и обретённой свободой от условностей и людских мнений, он бы без раздумий сорвал синюю футболку с фамилией ненавистного Лэмпарда, носимую им последние годы при посещении “Стэмфорд Бридж”, и с гордостью надел бы трико Бергкампа, Анри или Иена Райта и вернулся бы в родные пенаты “Хайбери”.