Андрей Ефанов – Белый шум. Повесть (страница 2)

Этой ночью он не спал.

И следующей тоже.

Всю неделю он наблюдал за Алисой по закрытым служебным каналам. Её внешний профиль улучшался. Социальные метрики росли. Публичный образ становился ровнее, привлекательнее, стабильнее. Подписчики писали, что она «засияла». Партнёры радовались её «новой внутренней свободе». Она улыбалась чаще. Держалась увереннее. Говорила чуть спокойнее, чуть мягче, чуть меньше колебалась перед камерой.

Артём смотрел на всё это и чувствовал только истощение.

Он начал мёрзнуть даже в тёплой квартире. Просыпался так, будто за ночь из него выкачивали энергию. Код на работе вызывал отвращение. Иногда ему хотелось просто выключить все интерфейсы и остаться в темноте, где никто не просит исправить чужие эмоции.

А потом в дверь позвонили.

На пороге стояла Лера.

Она почти не изменилась — во всяком случае, не так, как меняются люди на архивных фотографиях. Изменение было другого рода: в ней появилась та холодная собранность, которая приходит к человеку, если он слишком долго живёт в мире больших денег, точных решений и эмоционального самоконтроля. Дорогое пальто, почти идеальная осанка, лицо, отвыкшее от спонтанности.

— Привет, Тём

Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, как будто проверял, не очередной ли это сбой интерфейса, не один ли ещё из тех призраков, которыми «Оптимус» любил издеваться над ним в тишине квартиры.

— Мне нужна помощь, — сказала она.

Он всё же отступил, пропуская её внутрь.

И в этот момент понял то, что давно знал, но до сих пор не формулировал: он действительно построил конвейер. Не терапевтическую систему, не спасательную технологию, а конвейер по производству зомби — и тех, кто вынужден расплачиваться за их удобство собой.

Лера вошла в гостиную, оглядела панорамное окно, пустые бокалы на барной стойке, зависший в воздухе фрагмент кода.

— Ты плохо выглядишь, — сказала она. — Как будто не спал очень давно.

— Много работы.

Он сам услышал фальшь в своём голосе.

— Я не из вежливости пришла, — продолжила Лера. — Я знаю про «Извлечение». Сейчас о нём знают все. Люди платят миллионы, чтобы стать стерильными. Счастливыми и пустыми. Как Алиса. Говорят, ты лично пишешь скрипты для каждого клиента.

— Это конфиденциальная информация.

— Брось, Тём. Ты создал монстра.

Он резко поднял голову.

— Ты видела её?

— Теперь она работает на меня. Лицо кампании «Эмоциональный детокс». Улыбается, продаёт новую норму, прекрасно входит в кадр. Только в глазах у неё пусто. В них нет ничего.

Лера села на диван и сцепила пальцы на колене.

— Мой нынешний партнёр идеален. Настолько, что рядом с ним невозможно дышать. Он правильно говорит, правильно двигается, правильно молчит. Он подходит к моему графику, к моему имиджу, к социальной архитектуре моей жизни. Но когда мы остаёмся вдвоём, между нами такая тишина, что хочется закричать. Я больше не хочу быть внутри этого вакуума.

Артём смотрел на неё, и сквозь нынешнюю Леру проступала та, прежняя: смеющаяся, живая, яростно увлечённая, с веснушками, которые исчезали каждую осень. Девушка, с которой они когда-то были не только любовниками, но и соучастниками. Тогда они верили, что дарят людям бессмертие чувств.

— Что ты хочешь удалить? — спросил он.

Ответ прозвучал мгновенно.

— Я хочу вернуть тебя. Не как мужчину. Как архитектора. Ты знаешь устройство моей боли лучше, чем кто-либо. Я хочу обратную интеграцию.

Он даже отступил на полшага.

— Это не восстановление архива, Лера. Это не романтическая реконструкция. Это токсичный материал. Он ломает носителя.

— А тебя не сломал? — тихо спросила она. — Ты мёрзнешь в июле и видишь чужие сны днём.

Он промолчал.

— Ты уже давно живёшь на чужой боли, Тём. Хранишь то, что никто не хочет в себе держать. Почему тебе можно, а мне нельзя?

В этот момент нейроинтерфейс подал тревожный сигнал.

На воздухе над консолью вспыхнуло системное сообщение:

Внимание: критическая нестабильность эмоционального поля клиента.

Индекс счастья: 5%. Индекс эмпатии: 0%.

Статус: катастрофический эмоциональный вакуум.

Под ним мигала рекомендация:

Экстренная полная перезагрузка личности.

Лера побледнела.

— Видишь?!

Артём уже лихорадочно открывал диагностические слои.

Она не просто забыла его. Она потеряла способность к привязанности вообще. Ещё немного — и начнётся распад.

Он быстро понял главное: Алисе нужно вернуть точку опоры. Что-то глубоко личное, болезненное, но живое. Без этого пустота разрастётся и сожрёт всё остальное.

Но использовать собственные данные он уже не мог. Его эмоциональный буфер давно был загрязнён, фрагментирован, повреждён чужими переносами.

Лера подошла и взяла его за запястье.

— Возьми мои воспоминания о нас. Всё, что было настоящим. Боль тоже. Особенно боль. Пусть я почувствую хоть что-нибудь.

Он смотрел на неё и понимал, что это безумие на всех уровнях — техническом, человеческом, этическом. Но безумие уже давно стало естественной средой существования этой системы. Они просто научились называть его сервисом.

— После этого ты забудешь меня окончательно, — сказал он. — Я исчезну для тебя не как любимый человек, а как часть твоей биографии.

Лера улыбнулась едва заметно.

— Я уже забыла. Ты сам помог мне это сделать год назад, когда я попросила стереть тебя. Я пришла сюда не за тобой, а по следу собственной пропажи.

Она села в кресло нейросканирования.

— Делай, Тём, то, что умеешь лучше всего. Хирургия души требует жертвенной крови.

Он надел шлем сначала на неё, потом на себя и погрузился в её систему.

Сознание Леры было похоже на кристалл с внутренней трещиной. Разлом шёл через самые яркие зоны — там, где когда-то была любовь, потом утрата, потом принудительная тишина. Артём осторожно начал извлекать из этой трещины фрагменты: Патриаршие и дождь; забытый зонт; смех над багом, который позже превратился в ключевую функцию платформы; день её ухода; ощущение абсолютной невозможности что-либо исправить.

Он собирал это в пакет данных, чувствуя, как материал сопротивляется. Память не хотела быть архивом. Она ещё хранила в себе остатки жизни.

И в какой-то момент он ощутил удар.

Не боль удаления.

Боль отдачи.

Совершенно особую, почти невыносимую — когда человек добровольно расстаётся не с мусором, не с травмой, не с ошибкой, а с тем, что делает его внутренний мир самим собой.

Система ушла в перегрузку. Сознание Артёма на секунду потеряло целостность. Последнее, что он увидел перед отключением, было служебное сообщение:

Передача данных завершена. Эмоциональный баланс клиента восстанавливается.

Когда он пришёл в себя, за окнами уже стояло утро.